Кто не знаетъ этой несчастной канарейки, которая должна была наконецъ прибѣгнуть подъ покровительство великаго сатирика, потому что ее преслѣдуютъ воробьи ті галки, которые хоть этого сатирика и боятся,--
Кто не знаетъ этихъ воробьевъ и галокъ, которые щиплютъ канарейку, чтобы научить пѣть и любя ее загоняютъ обратно въ клѣтку, которые накликаютъ на нее галокъ подбить ей крыло и выколоть глазъ? Вс ѣ разсказы статуи Крылова о его похожденіяхъ сводятся на эту тему.
Не скажи "Всемірный Трудъ" подчеркнутой нами фразы, мы не рѣшились бы придавать приведенной сценѣ, ради ея неясности, какой нибудь скверный смыслъ; но слова "Всемірнаго Труда", какъ судьи болѣе насъ компетентнаго въ этомъ случаѣ, заставляютъ насъ смотрѣть иначе. Какая же это тема, о которой упоминаетъ "Всемірный Трудъ"?-- Въ слѣдующей картинѣ, тумба говорятъ статуѣ Юноны слѣдующія слова: "будь современнѣе, приноровись къ тому, чтобъ въ праздникъ на тебѣ горѣли съ саломъ плошки". На что Юнона ничего не отвѣтила. Тогда тумба пригрозила ей тѣмъ, что найдетъ на Руси "не мало охотниковъ сколачивать у богинь носы "
Эта тумба, поясняетъ "Всемірный Трудъ",-- наша короткая знакомая. Мы слышимъ этотъ хриплый голосъ и требованіе, чтобы каждый изъ любви къ человѣчеству вообще, а къ отечеству въ особенности, держалъ бы на себѣ, если не плошку съ саломъ, то какой нибудь вонючій фонарь.... Кто мѣшаетъ людямъ быть ремесленниками, писцами, даже рецензентами? но почему же всѣ эти господа не могутъ простить изящества, не могутъ простить таланта, не могутъ простить знаніи.... Талантъ, сила, красота умѣютъ щадить, а тумбы только подымаютъ тупое рыло и хриплымъ голосомъ нападаютъ на все, что есть лучшаго въ мірѣ и ликуютъ, что въ наше время на Руси находится не маю охотниковъ сколачивать носы у богинь. Свою бездарность, свою тупость онѣ вымѣщаютъ на всемъ, что выше ихъ. Они не прощаютъ превосходства, и каждое превосходство, каждое совершенство -- въ ихъ глазахъ лютая обида и преступленіе и т. д.
Далѣе Крыловъ увидѣлъ снигиря, который прилетѣлъ со своей ученицей -- синицей, внучкой той синицы, которая грозилась сжечь море. Между этими двумя пернатыми начинается разговоръ, съ которымъ мы считаемъ удобнѣе познакомить нашихъ читателей также по "Всемірному Труду", не отступающему, впрочемъ, ни на шагъ отъ подлинника:
Синица эта, поясняетъ "Всемірный Трудъ", опять-таки дама намъ весьма близко знакомая. Мы ее встрѣчаемъ на каждомъ шагу; она стонетъ о томъ, что "неужели никогда не будетъ горѣть море?" Неужели никогда на свѣтѣ не будетъ той идеальной ухи, которую безъ всякаго труда могли бы хлебать всякія птицы? Мы такъ и видимъ эту синицу съ бойкими развязными манерами, съ глубокой думой на челѣ о будущности рода человѣческаго и съ пискотней объ идеальной ухѣ. Ея учитель -- снигирь не простой. Крыловъ чрезвычайно ловко называетъ его снигиремъ насвистаннымъ. Онъ поетъ не со своего голоса; снигирья пѣсня вообще никакими особенными прелестями не отличается; онъ насвистался около разныхъ книжекъ, около разныхъ трактатовъ, онъ Консидерана клюнулъ, онъ прочелъ внимательно Дарвина и кое-что понялъ изъ Бокля; насвистался, развилъ синицу и утѣшаетъ ее словами, въ которыхъ такъ и мечетъ глубокою ненавистью къ искуству. Онъ ненавидитъ искуство не за то, за что ненавидитъ его тумба, которая искуство считаетъ личнымъ оскорбленіемъ, благо сама неуклюжа и тупорыла. Насвистанному свигирю, поющему не съ своего голоса, искуство -- помѣха. (Еслибы не театръ, не музыка, не живопись, еслибы проклятый соловей не свисталъ, сивгиря стали бы слушать, потому что надо же людямъ кого нибудь слушать; соловья нѣтъ -- будутъ слушать снигиря, котораго насвисталъ честный сапожникъ-нѣмецъ; и т. п.
Затѣмъ у г. Полонскаго слѣдуетъ описаніе какой-то осы, которая, обращаясь къ дождевику, какъ къ "публицисту", говоритъ ему, что въ настоящее время развелось не мало осятъ, требующихъ знанія и труда. Она жалуется, что не можетъ удовлетворить любознательности осятъ, потому что сама невѣжда круглая, "а все оттого, что пчелы осамъ лекцій не читаютъ", Тутъ опять слѣдуетъ длинный разговоръ, по поводу котораго "Всемірный Трудъ" изъясняется такимъ образомъ:
Эта оса (мелкій литераторъ, изъ самыхъ дешевенькихъ, пола женскаго) одна изъ тѣхъ милѣйшихъ осъ, которыя, прослышавши кое-что о свободѣ женщины, объ обязанностяхъ матери, о вредѣ аристократическаго воспитанія, составили винигретъ изъ всѣхъ своихъ свѣденій, и въ этотъ винигретъ сильно накрошили и материнскую любовь, и изъ всего этого составили блюдо, которымъ потчуютъ всѣхъ встрѣчныхъ и поперечныхъ, и котораго никакой здоровый желудокъ переварить не въ состояніи. Постоянно осаживаемыя назадъ, эти осы питаютъ ненависть ко всякому серьезному тѣлу и задаются вопросами. Задались онѣ себѣ естественными науками да изученіемъ эмбріологіи, даже въ акушерство забрались, даже Чорчиля читали, но ничего толкомъ не вычитали, сами съ толку сбились, мужей съ толку посбивали и постоянно занимаются сбиваніемъ съ толку своихъ собственныхъ осятъ, и т. д.
Въ дальнѣйшихъ сценахъ г. Полонскаго являются все подобнаго же рода личности: слѣпорожденный кротъ приноситъ на просмотръ къ червяку свои литературныя произведенія, въ которыхъ наглядно доказываетъ, "что вовсе не цвѣты прекрасны, а картофель, и что цвѣтовъ онъ даже не встрѣчалъ, когда подземнымъ онъ путемъ предпринималъ свою экскурсію". Кротъ возражалъ противъ этого; тогда крота обругали ретроградомъ. Далѣе шмель увѣряетъ всѣхъ, что онъ великій демагогъ, говоритъ "о загнанныхъ рабочихъ", негодуетъ на право кулака, и въ то же время не платитъ своего долга, въ полтину серебра, какимъ-то двумъ муравьямъ, которые боятся даже напомнить ему объ этомъ долгѣ, потому что демагогъ непремѣнно "огрѣетъ спину" за подобное напоминаніе.
Вотъ до какихъ пошлостей можетъ дойти журналъ, гоняющійся только за именами!