Послѣ этой рѣчи, дышащей замѣчательной энергіей и силой, которой не достигалъ никто до него, и въ которой врядъ ли превзошелъ его и Августинъ, апологетъ переходитъ отъ отрицательной части своей книги къ положительной; показавъ, что христіане не представляютъ собою, онъ набрасываетъ картину ихъ жизни. Но точка зрѣнія апологета и самая природа его и здѣсь постоянно насильно влагаетъ ему въ руку мечъ. Едва закончивъ картину устройства христіанской церкви, любовнаго отношенія христіанъ другъ къ другу, онъ снова выступаетъ противъ врага. Да, восклицаетъ онъ, вотъ что доставляетъ безпокойство нѣкоторымъ. Смотрите, говорятъ они, какъ христіане любятъ другъ друга, -- еще бы, вѣдь тѣ ненавидятъ другъ друга -- смотрите, какъ охотно они умираютъ, спасая другихъ, -- еще бы, вѣдь они убиваютъ другъ друга. Мы называемъ одинъ другого братьями, у насъ все общее за исключеніемъ женъ: какъ разъ тамъ мы раздѣляемъ, гдѣ у другихъ, у этихъ прелюбодѣевъ, существуетъ общность. Но тѣмъ не менѣе, при всякомъ случаѣ, слишкомъ ли разливается Тибръ, или вовсе не разливается Нилъ, всегда раздается крикъ отдайте христіанъ львамъ! Такъ ли это? Развѣ до явленія Христа не было несчастныхъ случаевъ, развѣ какъ разъ стихійныя явленія до Христа не были гораздо болѣе многочисленны чѣмъ теперь? Вѣдь Содомъ и Гоморра сгорѣли до появленія евреевъ въ Палестинѣ. Всѣ бѣды служатъ намъ для напоминанія, для васъ же они означаютъ наказаніе. Но если это ваши боги наказываютъ васъ за насъ, то они, оказывается, довольно неблагодарны и несправедливы по отношенію къ вамъ.
Когда нѣкоторые греки среди апологетовъ выражали изумленіе, почему не подвергаются преслѣдованіямъ тѣ изъ язычниковъ, которые отрицаютъ боговъ, на основаніи своихъ философскихъ убѣжденій, то Тертулліанъ, какъ человѣкъ, не знающій никакихъ компромиссовъ, не хотѣлъ и слышать объ этомъ. Всѣ философы лишь люди наполовину, христіанинъ не имѣетъ ничего общаго съ ними, которые полны всевозможныхъ человѣческихъ ошибокъ и даже пороковъ. Старше философовъ -- истина, которую философы своимъ неяснымъ скептицизмомъ лишили ея первобытной простоты. Все правильное у философовъ заимствовано ими у насъ: мы -- тѣло, они -- тѣнь. Главнымъ камнемъ преткновенія для васъ является воскресеніе мертвыхъ. Какъ можетъ, спрашиваете вы, изъ разложившейся матеріи вновь возникнуть тѣло? Но вспомните время до рожденія, вы, вѣдь, тогда тоже были ничто. Ты явился изъ ничего, почему же не можешь ты снова возникнуть изъ ничего? Для возникновенія новаго требуется гибель стараго. Слѣдовательно, говорите вы, мы постоянно будемъ умирать и затѣмъ снова воскресать? Вовсе не такъ; первоначально мы смертны, затѣмъ станемъ безсмертны. Посерединѣ находится граница, нѣчто въ родѣ занавѣса для міра. Затѣмъ родъ человѣческій обновляется для суда. Послѣ этого уже не будетъ больше смерти и никакого измѣненія.
Наконецъ, и смерть наша есть лишь новая побѣда. Ваши жестокости служатъ лишь приманкой, ибо несмотря на наказанія и пытки ваши ряды становятся все многочисленнѣе. Ваши философы совѣтуютъ относиться съ смерти съ твердостью, но у нихъ это остается лишь на словахъ, мы же доказываемъ это на дѣлѣ. Когда видятъ нашу твердость, то, неизбѣжно, спрашиваютъ о причинахъ нашей стойкости. Но кто спрашиваетъ объ этомъ, тотъ самъ переходитъ съ намъ, самъ хочетъ претерпѣть страданія для того, чтобы получить награду отъ Бога. Поэтому, мы только благодарны вамъ за ваши приговоры, міръ и Богъ спорятъ о насъ: вы осуждаете васъ, Богъ насъ оправдываетъ.
Трудно представить себѣ болѣе возвышенное зрѣлище, чѣмъ это: съ одной стороны -- римское величіе со всѣмъ его императорскимъ блескомъ, съ другой -- противникъ его, также римлянинъ, также вооруженный всѣмъ, что сдѣлало Римъ великимъ, столь же типичный для Рима, по своей неумолимости, своей непреклонной рѣшимости, послѣдовательности своего изложенія, своему безпощадному чувству права. Такъ Римъ подвергается нападенію со стороны одного изъ своихъ величайшихъ сыновъ, и если при подобныхъ переговорахъ, при чисто духовныхъ спорахъ возможно было бы придти къ какому-либо выводу, то Тертулліанъ достигъ бы результата, ибо въ немъ дѣйствительно таились исполинскія силы.
Его дѣятельность относится къ такой эпохѣ, которая еще въ гораздо большей степени, чѣмъ I столѣтіе нашей эры, жила религіозными представленіями. Вкратцѣ мы уже говорили объ этомъ и далѣе, особенно въ послѣдней главѣ, при разсмотрѣніи религіи Миѳры, мы сдѣлаемъ еще подобныя же наблюденія и увидимъ горячія стремленія человѣчества того времени достигнуть очищенія и искупленія, мира съ Богомъ, посредствомъ кастрированія и самоистязанія. Здѣсь мнѣ хочется остановиться еще на одномъ конкретномъ примѣрѣ, который, можетъ быть, лучше всякихъ описаній познакомитъ насъ съ духомъ того времени. Мы находимся въ эпоху благочестиваго императора Марка Аврелія, написавшаго драгоцѣнную для насъ книжку о "самонаблюденіяхъ", въ которой онъ говоритъ и о взглядахъ христіанъ на смерть. Онъ предпринялъ походъ противъ одного дунайскаго народа. Войску, между прочимъ, пришлось проходить черезъ пустынную, безводную мѣстность. Жарко пекло солнце, нигдѣ ни капли воды: войско было близко къ гибели. Вдругъ, внезапно надвинулись грозовыя тучи, обильная влага полилась съ неба, такъ-что воины едва успѣвали собирать ее, ливень даже затопилъ вражескій лагерь. Съ новыми силами римляне вступили въ битву съ врагами и скоро побѣда была на ихъ сторонѣ. Объ этомъ фактѣ, вмѣстѣ съ другимъ, разрушеніемъ молніей вражеской осадной машины, сообщаютъ намъ не только историческія извѣстія, но гораздо подробнѣе одинъ каменный монументъ, а именно колонна Марка-Аврелія на Piazza Colonna въ Римѣ; эта колонна по особому порученію германскаго императора была сфотографирована до самыхъ мельчайшихъ подробностей. На ней все происшествіе изображено достаточно ясно. Мы видимъ выступающую квадратную колонну римлянъ, справа идетъ полководецъ, здѣсь не Маркъ Аврелій; внезапно войско вынуждено остановиться. Мы видимъ корову, которая въ предсмертныхъ мученіяхъ, падаетъ на землю, другая съ дикимъ ужасомъ несется по полю. Въ верхней части солдатъ подымаетъ правую невооруженную руку, съ мольбою обращая свой взоръ къ небу. Но вотъ дальше одинъ воинъ уже поитъ своего коня, другіе жадно припали губами въ дождевому потому, третьи защищаются отъ ливня, высоко поднявъ щиты. Далѣе справа видно интересное олицетвореніе бога дождя, -- замѣчательно пластическая фигура, у которой изъ волосъ и бороды, съ крыльевъ и рукъ течетъ вода. Вскорѣ видѣнъ и результатъ. Только что разстроенные ряды римлянъ, освѣженные чудеснымъ даромъ неба, снова приходятъ въ движеніе. Однако, мечъ уже болѣе почти не нуженъ: варвары застигнуты наводненіемъ, среди горъ виднѣются кони, борющіеся и тонущіе въ невидимой, впрочемъ, здѣсь стихіи, враги лежатъ мертвые на землѣ, все оружіе ихъ свесено водою въ одно мѣсто. Все это изображено на колоннѣ, хотя и довольно неискусно, но тѣмъ не менѣе съ большимъ реализмомъ и съ вполнѣ ясной послѣдовательностью: сначала римляне, истомленные жаждой, молятъ о дождѣ, хляби небесныя разверзаются, скоро для войска влаги становится ужъ слишкомъ много, а враги даже затоплены ею. Этотъ реализмъ служитъ для насъ залогомъ исторической вѣрности происшествія.
Это, слѣдовательно, чудо, изображенное на колоннѣ безъ всякихъ коментаріевъ, т.-е. императору не придаются здѣсь какія-либо мелодраматическіе позы, мы не видимъ его молящимся, воздающимъ благодаренія и т. п. Въ другой сценѣ, тамъ, гдѣ молнія уничтожаетъ вражескую машину, мы, правда, видимъ императора, но въ антично простой позѣ, указывающимъ рукою на низвергающуюся громовую стрѣлу. Какъ намъ извѣстно, императоръ письмомъ сообщилъ сенату о совершившемся чудѣ; письмо это въ его первоначальной формѣ до насъ не дошло. Оно совершенно затерялось въ историческихъ извѣстіяхъ. Все это происшествіе, которое современники разсматривали какъ чудо, моментально вызвало самые фантастическіе коментаріи со стороны язычниковъ и христіанъ. Язычникъ, конечно, не могъ обойтись безъ реторическихъ изліяній о чудѣ и счелъ нужнымъ приписать его волшебству, христіанинъ же видѣлъ въ этомъ перстъ Божій. Онъ, однако, пошелъ еще далѣе. Оказалось, что чудо совершилось по молитвѣ солдатъ-христіанъ, императоръ, застигнутый бѣдствіемъ, якобы, узналъ, что въ его войскѣ находятся христіане, по молитвѣ которыхъ все исполняется. Послѣдніе молились также и за войско, и вотъ оно было спасено изъ бѣды; съ тѣхъ поръ тотъ легіонъ, въ которомъ были христіане, получилъ названіе громового легіона. Объ этомъ дѣйствительно разсказывала одна христіанская защитительная книга, которая должна была быть передана императору Марку Аврелію, какъ очевидцу происшествія: такъ старательно христіанская легенда уже занималась фальсификаціей. Ибо мы отлично знаемъ, что такъ называемый громовой легіонъ, Iegio fulminatrix, еще гораздо раньше описываемаго похода носилъ это названіе; христіане, слѣдовательно, позволили себѣ здѣсь ввести общественное мнѣніе въ почти невѣроятное заблужденіе. Очень скоро послѣ этого язычники выступили со своими возраженіями и заявили, что чудо совершилось лишь по молитвѣ ихъ благочестиваго императора. Христіане, однако не успокоились. Скоро ими уже было составлено письмо императора къ сенату, которое въ крайне вычурныхъ фразахъ сообщало о происшествіи. Такимъ образомъ это чудо долгое время служило объектомъ споровъ между христіанами и язычниками и получало различныя толкованія почти до наступленія среднихъ вѣковъ, пока, наконецъ, язычество не вымерло, и громовой легіонъ могъ безпрепятственно совершать свое шествіе изъ вѣка въ вѣкъ. Только въ наше время этотъ легіонъ лишенъ своего ореола, фальсификація христіанъ для насъ стала вполнѣ ясна. Но къ ней, несмотря на всю ея наивность, мы должны отнестись гораздо снисходительнѣе, чѣмъ ко многимъ другимъ, съ которыми мы уже познакомились ранѣе. Вѣдь, весь міръ былъ убѣжденъ, что благочестивый императоръ и его войско были спасены благодаря чуду. Чудо же, въ глазахъ христіанъ, могъ совершить только Богъ, а такъ какъ Богъ врядъ ли сталъ бы помогать языческому войску и враждебному христіанамъ императору, то, значитъ, чудо совершилось ради христіанъ, т.-е. пo молитвѣ солдатъ христіанъ. Какъ уже сказано, эта чудесная легенда возникла чрезвычайно быстро и уже по самой природѣ всѣхъ легендъ повлекла за собою, по мѣрѣ своего развитія, новыя фальсификаціи. Разсказъ въ этой формѣ долженъ былъ принести двоякаго рода пользу: онъ не только указывалъ на величіе христіанскаго Бога, но былъ разсчитанъ также и на то, чтобы обезоружить обвиненія враговъ. Христіане здѣсь не были врагами римскаго государства, за него они въ горячихъ молитвахъ молили Бога о чудѣ, а кромѣ того, изъ этого разсказа было видно также, что они вовсе не отказывались отъ несенія своихъ служебныхъ обязанностей. При этомъ поборникамъ христіанской вѣры было совершенно безразлично, что они сами, да и другіе учителя вѣры, считали ремесло солдата не приличествующимъ христіанину: вообще въ пылу страстныхъ споровъ во II вѣкѣ основательно думали очень мало.
Противники, впрочемъ, также страдали этимъ недостаткомъ, ибо намъ извѣстна и у язычниковъ той эпохи вѣра въ чудеса. Времена абсолютнаго скептицизма прошли для грековъ и римлянъ, его оружіемъ они пользуются лишь въ борьбѣ противъ христіанъ, во всемъ же остальномъ такъ же вѣрятъ въ чудеса, какъ и послѣдніе. И насколько полезна была такая переимчивость для христіанства, настолько же ослабляла она положеніе язычества. Ибо когда старая вѣра опровергнута сильнѣйшими и самыми серьезными доводами, и люди снова возвращаются къ древнимъ исторіямъ, оракуламъ, сновидѣніямъ, предзнаменованіямъ и т. п., то это является признакомъ старости. Не слѣдуетъ слишкомъ низко оцѣнивать эпоху, когда существовали такія потребности внутренней жизни, съ такимъ отчаяніемъ жаждавшей душевнаго мира, но тѣмъ не менѣе весь этотъ хаосъ представляетъ все-таки довольно печальное зрѣлище. Вполнѣ естественно, что христіанство восприняло это вѣру въ чудеса, ибо оно само исходило изъ чуда, и чудо это никогда не исчезнетъ, съ какой бы точки зрѣнія мы ни смотрѣли на сущность христіанства.
3. Эпоха Августина.
Третіе столѣтіе по Р. Хр., въ теченіе котораго постепенно распространились политическія завоеванія христіанства, было одной изъ самыхъ ужасныхъ эпохъ, которыя пришлось пережить Западу -- въ то время, слѣдовательно, странамъ Средиземнаго моря. Все какъ-будто колеблется, нигдѣ нѣтъ твердой почвы. Востокъ и Сѣверъ въ равной степени ополчаются противъ Рима; восточныя провинціи имперіи все снова и снова подвергаются нападеніямъ со стороны персовъ, которые, послѣ долгаго покоя, съ чисто восточной быстротой, подъ властью сильныхъ деспотовъ создаютъ могучее государство и поддерживаютъ его до самаго VII вѣка; волны германскихъ племенъ проносятся надъ государствомъ, солдатчина возводитъ то того, то другого дикаго полководца на тронъ цезарей, на которомъ болѣе или менѣе продолжительное время держатся лишь немногіе, наиболѣе сильные и наиболѣе сознательные характеры. Всюду царитъ хаосъ, грозящій все погрузить въ дикое варварство. Римское могущество, греческое образованіе и обычаи, все, что придавало странамъ Средиземнаго моря ихъ своеобразный характеръ, готово, повидимому, исчезнуть, захваченное бурнымъ водоворотомъ. Но то, что было создано усиліями вѣковъ, не можетъ погибнуть такъ скоро, и вотъ, послѣ десятилѣтій невзгодъ еще разъ побѣждаетъ древняя великая государственная идея Рима. Подобно тому, какъ Августь послѣ гражданскихъ войнъ, такъ теперь Константинъ, -- послѣ несравненно болѣе великихъ бѣдствій несравненно болѣе великій человѣкъ, -- снова объединяетъ государство въ своей личности. Константинъ обладалъ холоднымъ, яснымъ умомъ, онъ прямо-таки демонически зналъ свое время и своимъ могучимъ характеромъ оказалъ вліяніе на цѣлые вѣка. Это была чисто античная личность, которой мы по праву, не потому, что онъ привелъ къ побѣдѣ или, вѣрнѣе, облегчилъ побѣду христіанству, должны дать названіе Великаго. Христіанство тогда было единственной силой, которая, незатронутая бѣдствіями міра, развивалась все сильнѣе и сильнѣе, между тѣмъ какъ все вокругъ него колебалось и приходило въ разбродъ. Гоненія, -- особенно единственное, которое велось сверху дѣйствительно систематически всѣми средствами деспотизма, -- гоненіе Деція, -- ни ослабили христіанства надолго, напротивъ, они лишь усилили его внутреннее ядро, хотя многіе изъ его членовъ изъ боязни врага и отдѣлились временно. И когда изъ всеобщаго хаоса снова возникаетъ имперія, и идея государства опять побѣждаетъ, наряду съ ней стоитъ лишь одна сила, незатронутая бурями эпохи и лишь укрѣпленная ими, -- это христіанство. Константинъ понялъ своимъ государственнымъ умомъ, что спасенному государству для выздоровленія и возстановленія силъ необходимъ внутренній покой, поэтому онъ широко распахнулъ для христіанства двери имперіи. Въ смыслѣ личнаго внутренняго отношенія онъ оставался совершенно индифферентнымъ. Какъ истый романецъ онъ съ холоднымъ сердцемъ проводилъ въ жизнь свои рѣшенія, оставаясь свободнымъ отъ какихъ-либо вліяній заповѣдей христіанства. Освобожденное отъ долгой неволи христіанство окружило его личность миѳическимъ ореоломъ и сумѣло забыть и простить ему всѣ тѣ низости, къ которымъ прибѣгалъ онъ ради блага государства.
Но и въ эту ужасную эпоху, когда надвинулось такое множество внѣшнихъ враговъ, продолжала пылать борьба умовъ. Греко-римскій міръ, какъ уже сказано, освободился отъ скептицизма и занялъ новыя позиціи. Враговъ, которые выступили здѣсь противъ христіанства, послѣднее особенно ненавидѣло, хотя все-таки относилось къ нимъ съ нѣкоторымъ почтеніемъ, ибо они не занимались чистымъ отрицаніемъ, а создали собственную систему. Это были неоплатоники, которые, создавая своеобразный теософическій міръ идей, искали самаго тѣснаго общенія съ божествомъ, посредствомъ восторженныхъ видѣній и аскетизма. Они признавали, что между Богомъ и человѣкомъ существуютъ посредствующія силы, они вовсе не отрицали греческихъ боговъ, но стремились превратить послѣднихъ въ идейные образы и приспособить ихъ къ своей системѣ тожественныхъ силъ. Оракулы ихъ называли Христа замѣчательнымъ по своему благочестію человѣкомъ, но ничего не хотѣли звать о его божественности. Страстное стремленіе этихъ философовъ въ божеству, ихъ чистое исканіе приближало ихъ къ христіанамъ, и извѣстная связь между тѣми и другими нашла свое выраженіе также въ нѣкоторыхъ личностяхъ. Основатель секты, если можно такъ выразиться, также вышелъ изъ христіанскаго лагеря: Августинъ былъ нѣкоторое время неоплатоникомъ, и мы знаемъ, что другой приверженецъ секты громко восхвалялъ введеніе къ евангелію Іоанна. Ученіе христіанства, однако, въ концѣ концовъ было совершенно несоединимо съ неоплатонической системой; не смотря на аскетизмъ, не смотря на откровенія о высшемъ Богѣ и о его силахъ, неоплатоники по существу все-таки были настоящіе греки; чувства ихъ постоянно были привязаны къ землѣ; имъ казалось смѣшнымъ, что нѣкоторыя фантастическія христіанскія секты стремились къ иному міру, котораго вовсе не существуетъ. Изъ среды неоплатониковъ вышелъ одинъ изъ самыхъ жестокихъ враговъ христіанства, сиріецъ Порфирій (род. въ 233 году по Р. Хр.), противъ котораго въ христіанскомъ лагерѣ ревностно боролись въ теченіе 200 лѣтъ. Сочиненія его противъ христіанъ, состоявшія изъ 15 книгъ, подвергались насильственному истребленію; книги нѣсколькихъ его противниковъ также не дошли до насъ; тѣмъ не менѣе мы имѣемъ достаточно свѣдѣній о немъ, чтобъ составить себѣ хотя бы приблизительную картину.