Порфирій полонъ противорѣчій, двѣ души живутъ въ его груди. Съ одной стороны, онъ борется противъ вѣры христіанъ и ея распространенія всѣми средствами критики, которая хотя и не изобрѣтена всецѣло имъ, а въ значительной степени перенята имъ у другихъ, но тѣмъ не менѣе развита имъ; съ другой стороны, онъ воодушевляется всякой мистикой и даже самыми ничтожными оракулами, поддѣлка которыхъ очевидна. Такъ онъ написалъ книгу "О философіи изъ оракуловъ", въ которой онъ совершенно серьезно и довѣрчиво принимаетъ распространенныя среди неоплатониковъ изреченія боговъ о существѣ высшаго Бога, о религіи Іудеевъ и христіанъ, какъ о глубочайшемъ откровеніи свыше. Вообще критика и промахи мысли тѣсно переплетаются въ немъ. Онъ осуждаетъ Цельза за его аллегорическое объясненіе библіи и совершенно забываетъ при этомъ, что онъ самъ придерживается аллегорическаго толкованія поэмъ Гомера.
Его большое произведеніе, отъ котораго до насъ дошли лишь немногія, но все-таки характерныя цитаты, свидѣтельствуетъ, въ полномъ соотвѣтствіи съ другими его сочиненіями, что въ немъ мы имѣемъ далеко не оригинальный умъ. Его полемическіе пріемы, какъ уже замѣчено, не представляли собою чего-либо новаго, нѣчто подобное говорилось уже и ранѣе. Но воспринявъ въ своемъ большомъ сочиненіи эти прежніе пріемы борьбы, онъ, повидимому, способствовалъ и дальнѣйшему развитію метода старой полемики. Занятое въ промежутокъ времени отъ Цельза до Порфирія, выработкой канона своихъ сочиненій, христіанство, по вполнѣ правильному замѣчанію одного изслѣдователя, сдѣлалось книжной религіей, вотъ противъ этихъ отдѣльныхъ книгъ библіи и направлены упреки Порфирія. Онъ по видимому, еще яснѣе раскрылъ противорѣчія евангелій, чѣмъ его языческій предшественникъ и особенно нападаетъ на пророка Даніила. Выше, (стр. 55) мы читали уже мѣткое выраженіе Цельза о пророчествахъ Ветхаго Завѣта; Порфирій, повидимому, расширилъ эту критику подробными историческими толкованіями книги Даніила, которую онъ называетъ пророчествомъ послѣ событія, сочиненіемъ, написаннымъ во время Антіоха Эпифана: этимъ онъ значительно облегчилъ работу современному изслѣдованію. Впрочемъ, это еще не вполнѣ достовѣрно, возможно, что и здѣсь онъ лишь повторяетъ чужія мысли. Но какъ разъ въ этой массѣ его полемики и лежало ея значеніе, христіане вынуждены были выступить противъ него съ такими же толстыми книгами, чтобы поразить сосредоточенную въ этомъ врагѣ греческую полемику въ ея цѣломъ. Какъ неоплатоникъ, Порфирій принадлежалъ къ тому направленію, которое не было уже болѣе сектой, а представляло вообще всю языческую философію того времени, а борьба христіанства противъ него неизбѣжно продолжалась до тѣхъ поръ, пока неоплатонизмъ сохранялъ свои силы. Съ своей стороны и неоплатоники никогда почти не мирились съ врагомъ и лишь позднѣе уступили силѣ. Лучшіе изъ христіанъ, особенно Августинъ, относились въ Порфирію съ извѣстнымъ почтеніемъ, ибо онъ безусловно былъ искренній, откровенный человѣкъ, онъ честно призналъ, что христіанская религія уже въ его время совершенно вытѣснила языческихъ боговъ.
Итакъ, борьба, которую приходится вести христіанамъ, становится все интенсивнѣе; чѣмъ менѣе дѣлается число враговъ, тѣмъ значительнѣе становятся отдѣльныя личности, выступающія повсюду, и тѣмъ объемистѣе становится христіанская полемическая литература; ей теперь приходится не только бороться по традиціи со старой еще не побѣжденной философіей, но опровергать также и новую. Въ концѣ III столѣтія выступаетъ, какъ противъ стараго, такъ и противъ новаго врага, отецъ церкви Лактанцій, который пишетъ толстую книгу подъ полуюридическимъ заглавіемъ "Божественныя институціи". -- Человѣкъ, намѣревающійся напасть на врага въ его собственномъ станѣ и поразить его собственнымъ его оружіемъ. Съ Лактанція начинается уже новая эра, онъ является въ извѣстномъ смыслѣ провозвѣстникомъ средневѣковаго духа. Мы видѣли, что духъ времени почти уже цѣлый вѣкъ не покровительствовалъ наукѣ въ истинномъ смыслѣ этого слова, прежде всего точной наукѣ, которая получила такое исключительное развитіе у грековъ. Эти вещи отвергаются, люди стремятся всецѣло сосредоточиться на внутренней жизни духа, Но дѣйствительными врагами этой высшей силы человѣка, этого благороднаго эллинскаго стремленія къ познанію впервые являются римскіе отцы церкви. Всякая наука о природѣ, говоритъ Лактанцій, есть пустое умствованіе; обосновывать явленія окружающаго васъ міра значитъ то же, что разсказывать объ отдаленномъ, никогда не виданномъ вами городѣ. Человѣкъ не можетъ позвать природу; стремящійся къ этому -- безумецъ. Богъ скрылъ отъ человѣка все то, что совершается внутри человѣческаго тѣла, потому что онъ не хотѣлъ, чтобы человѣкъ изслѣдовалъ вещи, знать которыя ему не подобаетъ. Астрономія это бредъ сумасшедшихъ, шарообразная форма земли остается подъ сомнѣніемъ, глобусъ -- нелѣпость. Существуетъ только одна наука: наука о Болѣ, весь смыслъ нашей жизни въ религіи. То, что естествоиспытатели называютъ природой, означаетъ не что иное, какъ гибель религіи. Этими словами, несмотря на всю безсмысленность ихъ, Лактанцій вводитъ насъ въ міровоззрѣніе, которое, если исключить новый временный расцвѣтъ греческой математики, являлось рѣшающимъ для всего послѣдующаго времени. Вся духовная жизнь сосредоточивается на чувствѣ, библія вытѣсняетъ науку и становится нормой всѣхъ вещей. Явленія природы также въ концѣ концовъ находятъ въ ней свое объясненіе, чудеса Іисуса Навина отрицаютъ науку о звѣздахъ, астрономія влачитъ свое жалкое существованіе, въ видѣ астрологіи, ибо противъ послѣдней ополчаются не всѣ христіане. Это то же міровоззрѣніе, которое позже возвело на костеръ Джіордано Бруно, которое посредствомъ пытки думало запугать научную совѣсть Галилея. Но какъ каждаго отдѣльнаго человѣка мы должны разсматривать, какъ цѣлое, такъ въ еще болѣе высокомъ смыслѣ должны мы понимать и подобное развитіе, подобное міровоззрѣніе. Рука объ руку съ этимъ паденіемъ науки идетъ напряженное развитіе религіознаго чувства. Этимъ чувствомъ проникнуты послѣдніе мыслители умирающей древности, имъ охвачены глубочайшіе умы средневѣковья и, наконецъ, даже Лютеръ. Одно неразрывно связано съ другимъ, подобную эпоху нельзя безъ разбора порицать или восхвалять: все ея существо выросли на единой почвѣ, и съ этой то почвой необходимо намъ познакомиться.
Лактанцій создаетъ новыя цѣнности также и на почвѣ христіанства. Никто въ такой степени, какъ онъ, не порвалъ съ тѣмъ поверхностнымъ взглядомъ, которымъ греки пытались вытѣснить страхъ передъ смертью. Эллины большей частью были того мнѣнія, что смерть не имѣетъ никакого отношенія къ намъ, ибо, пока мы живемъ, ея нѣтъ, когда же она наступаетъ, мы уже не существуемъ. Лактанцій, напротивъ, вмѣстѣ съ немногими языческими мыслителями, напираетъ на ужасный процессъ умиранія, медленной смерти. Если нѣкоторые изъ его, нерѣдко крайне поверхностныхъ, отвѣтовъ врагамъ вызываютъ въ насъ чувство недоумѣнія, то его христіанская этика, твердой стопой спускающаяся до самыхъ глубинъ грѣха и чувственныхъ искушеній, представляетъ собою безусловно нѣчто возвышенное.
Христіане теперь несомнѣнно живутъ въ мірѣ. Если еще Тертулліанъ думалъ, что истинный христіанинъ стремится лишь къ тому, чтобы какъ можно скорѣе удаляться отъ міра, то у Лактанція, хотя вовсе и не чувствуется еще жизнерадостности, но во всякомъ случаѣ виденъ уже отказъ отъ такого существованія. Христіанинъ уже не вѣритъ въ скорое явленіе антихриста и наступленіе страшнаго суда; идея о возвращеніи Нерона не встрѣчаетъ въ немъ болѣе отклика. Конечно, когда-нибудь долженъ наступить конецъ, и Римъ -- со страхомъ и трепетомъ произноситъ эти слова апологетъ -- также постигнетъ гибель. Согласно широкому плану своего сочиненія. апологетъ даетъ подробную картину гибели міра, но въ скорое осуществленіе этихъ пророчествъ онъ уже болѣе не вѣритъ.
Принимая участіе въ дѣлахъ міра, христіанство, конечно, само рисковало принять свѣтскую окраску. И вполнѣ понятно, что многіе выдающіеся учителя церкви позднѣйшаго времени подверглись подобной секуляризаціи. Къ счастью на стражѣ здѣсь стоялъ, хотя и не слишкомъ опасный, но тѣмъ не менѣе всегда напоминавшій о себѣ врагъ -- язычество. Послѣднее, несмотря на эдиктъ Константина, далеко еще не было побѣждено. Если христіане, какъ выше замѣчено, въ теченіе 200 лѣтъ, считали нужнымъ бороться противъ Порфирія, то приверженцевъ его, очевидно, было еще много. Они набирались изъ рядовъ лучшихъ представителей эллинской культуры, изъ ея благороднѣйшихъ умовъ. Противъ нихъ выступаетъ отецъ церкви Евсевій, одинъ изъ послѣднихъ людей древности, которому по праву принадлежитъ имя ученаго. Несмотря на нѣкоторыя слабости, несмотря на извѣстную склонность къ положенію царедворца -- Евсевій написалъ книгу, въ которой прославлялъ Константина -- и несмотря на все его непостоянство, это былъ человѣкъ, которому по отдѣльнымъ вопросамъ нельзя отказать въ научномъ пониманіи и широкомъ кругозорѣ: онъ и позднѣе Августинъ являются самыми значительными представителями умирающаго эллинизма и романизма. Евсевій хочетъ опровергнуть іудеевъ, которые всѣ еще не прекращали своихъ нападокъ, и особенно язычниковъ, т. е. не только грековъ, но также и всѣ восточные народы. Съ этой цѣлью онъ вооружается обширнымъ матеріаломъ. Онъ проводитъ передъ глазами читателя цѣлый рядъ подробнѣйшихъ выдержекъ изъ всей теологической и исторической мудрости египтянъ, вавилонянъ и грековъ, поскольку послѣдніе касались этихъ вопросовъ; затѣмъ, показавъ нелѣпость этихъ воззрѣній, онъ разсматриваетъ греческую философію отъ ея начала до Порфирія. Всѣ положенія этой философіи, противорѣчащія христіанству, особенно понятіе о судьбѣ, обсуждаются самымъ детальнымъ образомъ. Конечно, и Евсевій употребляетъ при этомъ въ видѣ оружія старую басню о томъ, что греческіе мудрецы въ тѣхъ мѣстахъ своихъ сочиненій, гдѣ они совпадаютъ по взглядамъ съ іудеями, пользовались послѣдними какъ болѣе молодые. Однако, въ противоположность прежнимъ апологетамъ, Евсевій допускаетъ все-таки возможность того, что Платонъ дошелъ до своей мудрости, благодаря озаренію его Богомъ. Впрочемъ, какъ высоко онъ ни ставитъ Платона, онъ думаетъ тѣмъ не менѣе, что хотя великій аѳиняннъ и былъ преисполненъ святой мудрости, но все-таки побоялся открыто исповѣдовать ее передъ аѳинянами. Въ концѣ концовъ, философія и христіанство несовмѣстимы.
Однако, несмотря на внѣшнюю побѣду христіанства, языческіе писатели не успокаивались. Нѣсколько десятковъ лѣтъ тому назадъ въ одномъ христіанскомъ полемическомъ сочиненіи былъ вновь открытъ одинъ безымянный вратъ христіанъ. Обыкновенно его отождествляютъ съ Порфиріемъ; дѣйствительно онъ заимствовалъ все-что у послѣдняго, но вмѣстѣ съ тѣмъ во многомъ и разошелся съ нимъ. Какъ бы то ни было, но приводимые имъ доводы весьма остроумны; самъ Гарнакъ даже назвалъ его въ своемъ родѣ неопровержимымъ. По извѣстному методу онъ направилъ свои мѣткія стрѣлы противъ евангелій, противорѣчія которыхъ онъ вскрываетъ отчасти по методу современной критики. Такъ онъ указываетъ на разнорѣчивость извѣстій о послѣднихъ словахъ Христа на крестѣ и восклицаетъ: ужъ если христіане не сумѣли дать точныхъ-свѣдѣній объ этихъ послѣднихъ мгновеніяхъ, то и все остальное, очевидно, представляетъ собою поэтическій вымыселъ и истины тамъ искать нечего. Христіанинъ, который сообщаетъ намъ объ этомъ, чувствуетъ себя совершенно безсильнымъ по отношенію къ такой полемикѣ и, какъ-бы оправдываясь, говоритъ, что вѣдь вся природа въ моментъ смерти Христа пришла въ такое смятеніе, что евангелисты неизбѣжно должны были растеряться и дать противорѣчивыя извѣстія. Язычникъ этотъ ловко отыскиваетъ пункты для нападенія. Какъ извѣстно, одно изъ мѣстъ, которыя наиболѣе глубоко волновали благородныхъ людей, -- это эпизодъ между Іисусомъ и богатымъ юношей. Вполнѣ понятно, что этой такъ ясно и такимъ повелительнымъ тономъ высказанной мысли старались придать всевозможныя хитроумныя толкованія, но тѣмъ не менѣе каждый долженъ былъ въ глубинѣ души сознавать, что въ сущности это мощное изреченіе можетъ быть понято лишь въ прямомъ его смыслѣ. Античный человѣкъ встрѣчалъ здѣсь камень преткновенія: благочестивый богачъ,-- выводить язычникъ, -- судя по этимъ словамъ Христа, не извлекаетъ никакой пользы изъ своей добродѣтели, тогда какъ бѣднякъ можетъ преспокойно грѣшить. Христосъ -- приходитъ онъ къ дальнѣйшему выводу -- не могъ вообще говорить ничего подобнаго, ибо въ этихъ словахъ заключается тенденція, т. е. намекъ на вражду между общественными классами. И особенно рѣзво язычникъ нападаетъ на Павла. Гарнакъ тонко оцѣнилъ здѣсь противорѣчіе между грекомъ и іудеемъ. Діалектика Павла, его равиннистическая сущность совершенно недоступна эллину. Разсужденія о законѣ и евангеліяхъ онъ не понимаетъ, онъ находитъ чрезвычайно двусмысленнымъ для еврея поведеніе Павла тамъ, гдѣ тотъ ссылается на свои права римскаго гражданина. Наконецъ, онъ находитъ странными ожиданіе христіанами конца міра, представленія ихъ о гибели неба, символъ Тайной вечери: словомъ, здѣсь передъ нами встаетъ вся противоположность между раціоналистическимъ, привыкшимъ чувственно мыслить истиннымъ эллинизмомъ и восточной религіей откровенія съ ея прославленіемъ внутренняго человѣка, съ ея глубокой и тѣмъ не менѣе ясной моралью, -- мы видимъ здѣсь антагонизмъ между Западомъ и Востокомъ.
Рядомъ съ этимъ безымяннымъ авторомъ стоитъ императоръ Юліанъ Отступникъ. Обыкновенно съ высоты пятнадцати вѣковъ, протекшихъ съ этихъ поръ, этого императора называютъ романтикомъ на тронѣ, его поведеніе считаютъ анахронизмомъ. Современникамъ, однако, этотъ человѣкъ казался крайне опаснымъ; насколько вѣрны ему были язычники, настолько безгранична была къ нему ненависть христіанъ, подчасъ совершенно терявшихъ самообладаніе. Съ скрытой злобой желаютъ они тяжкихъ пораженій побѣдоносному полководцу, передъ которымъ въ ужасѣ разбѣгались враги, смерть его во время битвы они разсматриваютъ какъ наказаніе неба, а плачевное состояніе государства послѣ смерти императора они приписываютъ исключительно винѣ Юліана. Самъ Юліанъ никогда не думалъ преслѣдовать христіанство, какъ таковое, хотя многіе тогда старались принять позу мучениковъ. Онъ вывелъ лишь свои заключенія изъ эволюціи вещей, своимъ тонкимъ умомъ онъ пришелъ къ выводу, что христіане въ сущности не имѣютъ ничего общаго съ греческой культурой; вѣдь, они же сами постоянно боролись противъ послѣдней въ своихъ безчисленныхъ сочиненіяхъ. Теперь большая часть міра приняла христіанство, и представителя побѣдившей доктрины хотѣла принимать участіе въ томъ, что до сихъ поръ было лишь дѣломъ язычниковъ, и не хотѣли не только учиться, но также и учить реторикѣ и философіи. Вотъ тутъ-то Юліанъ и выступилъ со своимъ императорскимъ veto, имъ лишилъ христіанъ свободы преподаванія, ибо христіане, по его мнѣнію, ничего не внесли своего въ развиіе этихъ предметовъ, а лишь стояли здѣсь на плечахъ язычниковъ. Несомнѣнно, этотъ шагъ Юліана отличался послѣдовательностью, и жгучая ненависть христіанъ къ императору показываетъ, что онъ дѣйствительно задѣлъ ихъ за живое. Подобный же характеръ трезвой разсудочности носятъ и сочиненія Юліана противъ христіанъ, которыя, конечно, также не дошли до насъ цѣликомъ, а сохранились лишь въ видѣ отдѣльныхъ цитатъ въ довольно неудачныхъ книгахъ его противниковъ. Юліанъ близко подступаетъ къ христіанамъ, онъ требуетъ, чтобъ они дали ему прямой и ясный отвѣтъ, онъ желаетъ прекращенія того полемическаго хаоса, когда каждый съ яростнымъ крикомъ набрасывался на своего противника. При этомъ онъ сохраняетъ полное безпристрастіе; онъ находитъ, что язычники дѣйствительно безнравственны, хотя не менѣе безнравственны и христіане его времени, и въ этомъ онъ, можетъ быть, и не былъ неправъ. Затѣмъ, совершенно въ духѣ Цельза, онъ переходитъ съ указанію на противорѣчія библіи и также разсматриваетъ Ветхій Завѣтъ, какъ документъ еврейской миѳологіи. Его вопросъ о томъ, на какомъ языкѣ говорилъ змій въ раю, далекъ отъ какого-либо легкомысленнаго высмѣиванія, онъ просто хочетъ указать противнику на миѳическія черты разсказа. И въ томъ же духѣ, т. е. какъ легенду, онъ объясняетъ далѣе и разсказъ о постройкѣ вавилонской башни, о смѣшеніи языковъ. Далѣе, евреи Ветхаго Завѣта, по мнѣнію Юліана, не отличаются никакими преимуществами передъ другими народами: хорошіе законы грековъ по меньшей мѣрѣ равны еврейскимъ, у евреевъ также были въ обычаѣ кровавыя жертвоприношенія, и вовсе не они вывели другіе народы на путь культурнаго развитія. Міровая культура обязана своимъ развитіемъ исключительно грекамъ. Но особенно безпощадной становится полемика Юліана противъ современнаго ему христіанства. Онъ упрекаетъ его въ томъ, что оно подражаетъ неистовству мучениковъ разрушеніемъ храмовъ и алтарей. Вы убиваете, восклицаетъ онъ, не только язычниковъ, но и приверженцевъ сектъ, который не такъ оплакиваютъ смерть Христа, какъ вы. Ни Христосъ, ни Павелъ ничего не знаютъ о такой ненависти къ своимъ противникамъ. Первые христіане въ полной тишинѣ старались привлекать людей къ своему ученію. А затѣмъ, къ чему этотъ безобразно роскошный культъ гробницъ! Повсюду христіане видятъ слѣды апостоловъ и святыхъ, строятъ гробницы и памятники въ честь ихъ, забывая, что самъ Христосъ сравниваетъ фарисеевъ съ нечистыми гробами и восклицаетъ: оставьте мертвымъ погребать мертвыхъ.
Однако, не отступивъ отъ настоящей темы этой главы, эпохи Августина, мы не можемъ болѣе подробно останавливаться на этомъ. Правда, и обойти этихъ вещей мы также не могли. Если мы хотѣли получить представленіе о человѣкѣ, которымъ заканчивается лѣтопись духовной борьбы между язычествомъ и христіанствомъ, то намъ нужно было предварительно до нѣкоторой степени ознакомиться со временемъ, предшествовавшимъ его появленію. Итакъ, язычество далеко еще не умерло. Бѣдствія эпохи, набѣги варваровъ на становившееся все болѣе и болѣе худосочнымъ римское государство, побуждали язычниковъ, какъ и въ началѣ III вѣка, обращаться къ христіанамъ съ горькимъ вопросомъ: гдѣ же вашъ Богъ? Вѣдь большая часть государства уже обратилась къ христіанству; если вашъ Богъ не помогъ вамъ во времена гоненій, то онъ не сдѣлаетъ этого и теперь, онъ не помогаетъ своимъ приверженцамъ, и мы, язычники, погибнемъ вмѣстѣ съ вами: кто знаетъ, не есть ли это наказаніе боговъ, которыхъ новый Богъ лишилъ престола! Но вотъ послѣдовалъ разгромъ Рима готами -- событіе, произведшее на всѣхъ современниковъ самое удручающее впечатлѣніе. Со стороны язычниковъ готовился уже новый ядовитый памфлетъ. Вотъ тутъ-то и выступилъ Августинъ. Августинъ не былъ аскетомъ, избѣгающимъ общенія съ людьми. Грѣхъ для него не былъ, какъ для пустынника, созданіемъ фантазіи, онъ самъ на практикѣ позналъ, что самые высокіе духовные восторги нерѣдко смѣняются глубочайшимъ паденіемъ въ самую пошлую животную жизнь. Погрязши въ грѣхахъ, онъ самъ собственной энергіей высился изъ нихъ. Ему была знакома греко-римская мудрость, онъ не относился къ ней съ презрѣніемъ, какъ нѣкоторые изъ болѣе раннихъ апологетовъ, онъ высоко ставилъ Платона и почиталъ также Порфирія. Вмѣстѣ съ тѣмъ въ немъ жилъ еще остатокъ гордости римлянина, остатокъ чувства государственности, которое, впрочемъ, въ его душѣ неразрывно связывалось съ идеей о государствѣ Божіемъ. Запасшись всѣмъ этимъ сильнымъ оружіемъ, бросился онъ на врага: его книги о государствѣ Божіемъ представляютъ собою одно изъ замѣчательнѣйшихъ произведеній римской литературы и христіанства.
Прежде всего онъ останавливается на вопросѣ о бѣдствіяхъ того времени. Конечно, ему столь же мало, какъ и кому либо другому, удалось дать вполнѣ удовлетворительный отвѣтъ. Но точка зрѣнія Августина, частью, правда, заимствованная изъ языческой философіи, тѣмъ не менѣе замѣчательна. Вопросъ заключается, по его мнѣнію, не въ томъ, что мы должны такъ же страдать, какъ и злые, вопросъ заключается въ томъ, каковы послѣдствія страданія для добрыхъ и злыхъ. Невзгоды исправляютъ добрыхъ и дѣлаютъ хуже -- злыхъ. Злой язычникъ, которому жить становится не въ моготу, лишаетъ себя жизни. Лишь немногіе, лучшіе изъ язычниковъ, не поступаютъ такъ; христіанинъ терпѣливо переноситъ несчастья до конца. Но не только эти вопросы тревожили васъ. Вы жалуетесь на христіанство, потому что оно мѣшаетъ вамъ предаваться вашимъ нечестивымъ излишествамъ. Весь міръ вокругъ васъ, даже народы Востока сокрушаются о вашемъ паденіи, вы же лишь требуете зрѣлищъ; вы ничуть не сдѣлались лучше.-- Затѣмъ онъ возстаетъ, какъ это дѣлали также и прежніе апологеты, но съ совершенно иной силой, противъ того мнѣнія, что Римъ обязанъ своимъ упадкомъ христіанству; онъ дѣлаетъ обзоръ римской исторіи, разсматриваетъ вопросъ о томъ, насколько отечественные боги покровительствовали Риму. Римскіе боги оставались спокойными свидѣтелями всѣхъ бѣдствій прежнихъ временъ, сожженія Рима галлами, жестокихъ пораженій на войнѣ. Неужели они спали, когда галлы взбирались на Капитолій? Бодрствовали тогда лишь священные гуси, ихъ и стали за то потомъ почитать, подобно тому, какъ почитаютъ въ Египтѣ звѣрей. Хороши боги, которые не воспитываютъ свой народъ, а покидаютъ его, несмотря, на то, что онъ чтитъ ихъ. Какой-то Марій могъ безпрепятственно проявлять свою ярость, и при этомъ погибли почтенные граждане: вотъ, что натворили ваши боги! Поэтому, обратитесь же къ Богу! "О Римъ, полный славы и почета, народъ Регула и Сцеволы, народъ Сципіоновъ, Фабриція, къ нему должно направляться все твое стремленіе, между нимъ долженъ ты выбрать и между отвратительнымъ ничтожествомъ, лживой бѣсовской злобой. Если природа дала тебѣ могущество, то твоей задачей теперь должно быть очищеніе и усовершенствованіе его истиннымъ благочестіемъ, ибо безбожіе приводитъ тебя въ гибели и наказанію. Теперь ты стоишь на распутьи, не въ себѣ самомъ долженъ найти ты славу, а безъ всякаго сомнѣнія -- въ Богѣ. Въ древнія времена слава твоя гремѣла на землѣ, но по тайному рѣшенію божественнаго провидѣнія ты не могъ еще найти истинной религіи. Вставай, уже наступилъ день, проснись, какъ ты проснулся въ тѣхъ, которые своей высокой добродѣтелью, своими страданіями за истинную вѣру создали нашу гордость, которые до послѣдняго издыханія боролись противъ вражескихъ силъ и побѣдили ихъ своей безтрепетной смертью и кровью своей привели насъ въ новое отечество, Къ этому отечеству призываемъ мы тебя примкнуть, ты долженъ быть въ числѣ тѣхъ гражданъ, пріютъ которыхъ называется истиннымъ прощеніемъ грѣховъ".