"Близъ того мѣста увидѣлъ я другое узкое мѣсто, въ которое стекали кровь и отбросы подвергавшихся наказанію и образовали тамъ озеро, и тамъ сидѣли женщины, погруженныя въ кровь по горло, а противъ нихъ сидѣло множество дѣтей, рожденныхъ преждевременно, которыя плакали. И отъ нихъ исходили огненные лучи, ударявшіе въ лицо женщинамъ. Это были тѣ, которыя зачали внѣ брака и изгнали плодъ. И другіе мужчины и женщины, охваченные по поясъ пламенемъ, были брошены въ темное мѣсто, и злые духи стегали ихъ, и внутренности ихъ пожирали черви. которые не успокаивались ни на мгновеніе. Это были тѣ, который преслѣдовали праведниковъ и предавали ихъ. И невдалекѣ отъ тѣхъ снова были женщины и мужчины, которые кусали себѣ губы и подвергались истязаніямъ, и раскаленное желѣзо прикладывалось къ ихъ лицу. Это были тѣ, которые порочили и хулили путь правды.
"И какъ разъ напротивъ этихъ были еще другіе мужчины и женщины, которые кусали себѣ языки, и жгучій огонь наполнялъ ихъ рты. Это были лжесвидѣтели. И въ другомъ мѣстѣ были кремни, острѣе мечей и копій, они были раскалены, и женщины и мужчины въ видѣ грязныхъ комьевъ извивались на нихъ, испытывая страшныя муки. Это были богачи и пользовавшіеся ихъ богатствомъ, которые не сжалились надъ сиротами и вдовами, а пренебрегли заповѣдью Божіей. И въ другомъ большомъ озерѣ, наполненномъ гноемъ и кровью и клокочущимъ иломъ, стояли но колѣна мужчины и женщины. Это были ростовщики и взимавшіе лихвенные проценты. Другіе мужчины и женщины низвергались съ страшной крутизны, и погонщики снова заставляли ихъ взбираться наверхъ и вновь низвергали ихъ оттуда, и такъ они не имѣли покоя отъ своихъ мукъ... 11 у этой крутизны было лѣсто, объятое жгучимъ пламенемъ, и тамъ стояли мужчины, собственноручно дѣлавшіе идоловъ вмѣсто Бога. И около тѣхъ были другіе мужчины и женщины, которые держали въ рукахъ огненный прутья и были ими себя, не переставая... И еще невдалекѣ отъ тѣхъ были другіе женщины и мужчины, которые горѣли на медленномъ огнѣ и подвергались истязаніямъ и жарились. Это были тѣ, которые оставили пути Господни".
Я прошу извиненія за эту длинную цитату, полную такой жестокой фантазіи. Но въ ней, однако, очень много поучительнаго. Что небу удѣляется слишкомъ мало вниманія, и вся сила воображенія направляется на адъ, объ этомъ мы уже говорили ранѣе; гораздо важнѣе то. Что такіе и подобные имъ отрывки существенно расширяютъ наши взгляды на описанія этого рода. Передъ нами невольно встаютъ картины Дантова "Ада", со всѣми его степенями грѣховъ и различными наказаніями, невольно вспоминаются средневѣковыя изображенія мукъ грѣшниковъ въ аду.
Такимъ образомъ, отъ первыхъ вѣковъ христіанства до этихъ позднѣйшихъ произведеній тянется одна непрерывная традиція. Читая эти грубо-чувственныя представленія о мукахъ отверженныхъ и безцвѣтныя описанія райскаго блаженства, мы еще разъ убѣждаемся, насколько выше всего этого апокалипсисъ Іоанна. Въ немъ, несмотря на близкія отношенія къ современной ему и болѣе древней литературѣ, т. е. вопреки всей книжной мудрости, безконечно больше силы и свѣжести, чѣмъ въ параллельныхъ ему явленіяхъ. Онъ не копается въ тонкостяхъ различныхъ вопросовъ, какъ это дѣлаетъ современная ему еврейская апокалиптика, онъ не изощряется въ рафинированномъ изображеніи адскихъ мукъ: онъ смѣло бросаетъ вызовъ владычеству Рима, онъ клеймить великій Вавилонъ именемъ великой блудницы. Полный могучей фантазіи, онъ въ то же время проникнутъ чувствомъ истины, христіанства и какой-то восторженной надеждой на близкій конецъ міра. Недаромъ -- хотя и послѣ жестокой борьбы -- Откровеніе было причислено къ канону христіанскихъ книгъ; наше изображеніе юнаго христіанства было бы отнюдь неполно, если бы мы не упомянули о немъ, этомъ лучшемъ типѣ всѣхъ вообще апокалипсисовъ. Христіанство, какъ мы уже замѣчали неоднократно, вовсе не шло по своему пути страданій, терпѣливо вынося нападенія и дикія преслѣдованія со стороны враговъ; если бы это было такъ, то оно осталось бы простой силой, какъ многія другія. Нѣтъ, оно также бросало вызовы, или, вѣрнѣе, даже первое бросало вызовы и нападали. И въ этой борьбѣ слово принадлежало не только призваннымъ, литературнымъ представителямъ, какими были апологеты, но прежде всего энтузіазму только что разсмотрѣнныхъ нами произведеній фантазіи. Тамъ, гдѣ уступалъ разумъ, гдѣ недоставало человѣческой силы, тамъ заклинались силы неба, безпощадные обитатели адскихъ ущелій; мы не ошибемся, если назовемъ все это дышащее мрачной суровостью направленіе періодомъ "бури и натиска" христіанства.
2. Сивиллы.
Въ нашу эпоху развитія желѣзныхъ дорогъ и другихъ средствъ сообщенія ничего уже не значитъ побывать въ Италіи. "Чудеса Рима"для многихъ перестали быть чудесами. Наша жизнь, стремясь болѣе въ ширину, чѣмъ погружаясь съ глубину, старается возможно скорѣе овладѣть всѣми наиболѣе необходимыми знаніями; нерѣдко, поэтому, можно встрѣтить человѣка, который въ общихъ чертахъ сумѣетъ вамъ разсказать о сокровищахъ искусства какого-нибудь города, но чтобъ разсказчикъ питалъ при этомъ индивидуальную, личную привязанность къ отдѣльнымъ явленіямъ, -- это случается только съ очень немногими, и какъ въ нашей суетливой культурной жизни нерѣдко для слова не находится подходящаго образа, такъ здѣсь для образа не находится соотвѣтствующаго слова. Конечно, многіе, бывавшіе въ Сикстинской капеллѣ, съ изумленіемъ разсматривали исполинскія фигуры работы Микель Анджело, которыя невольно привлекаютъ въ себѣ взоры посѣтителя и какъ бы заключаютъ его въ свои объятія. Каждый всматривался въ знакомыя изображенія пророковъ: Іереміи, погруженнаго въ глубокую задумчивость, Іезекіиля, держащаго полуразвернутый свитокъ, Іоила, Захаріи, читающаго или перелистывающаго книгу, пишущаго Даніила, Іоны, осѣняемаго тыквенной вѣтвью. Но что это за странныя женщины, сидящія вмѣстѣ съ пророками, кто такія эти "сивиллы", дельфійская, персидская, эритрейская, кумейская и ливійская? Намъ говорятъ, что это святыя, или по крайней мѣрѣ такія женщины, которыхъ въ католическихъ странахъ окружаютъ извѣстнымъ ореоломъ святости, пророчицы языческой эпохи. Богъ, по древне-христіанскому воззрѣнію, вложилъ въ нихъ даръ провидѣнія своего плана спасенія рода человѣческаго. Съ какимъ бы сомнѣніемъ мы ни отнеслись къ этимъ мистическимъ существамъ, все-таки въ нашей душѣ останется извѣстный слѣдъ, и многіе, глядя на эти изображенія, навѣрное спрашивали себя, но что же, въ сущности, означаютъ эти сивиллы, почему легенда о нихъ заставила Микель Анджело создать такія замѣчательныя произведенія. Съ этикъ вопросомъ мы вступаемъ въ обширную, почти необозримую область; передъ нами встаетъ новая величественная традиція. Многимъ, конечно, приходилось уже мелькомъ кое что слышать объ этомъ, еще въ школѣ мы читали о сивиллиныхъ книгахъ древняго Рима, многимъ извѣстенъ мрачный стихъ Томмазо ди Лелано: Dies irae, dies illa Solvet sacclum in favilla Teste David cum Sibylla (Страшный день суда, міръ распадается въ прахъ: такъ говорятъ Давидъ и Сивилла). Но какая тутъ связь, это для многихъ темно. Попробуемъ же снять покровъ съ этой тайны, не грубой рукой обличителя, а бережно изслѣдуя, стремясь познать правду о томъ, что въ теченіе тысячелѣтій двигало человѣкомъ въ его вѣрованіяхъ, надеждахъ, а также и въ его опасеніяхъ.
Въ настоящее время въ христіанствѣ неоднократно разыскиваютъ и находятъ воззрѣнія и внѣшнія формы греко-римскаго культа. Многое еще спорно, многое, повидимому, уже твердо установлено, но въ одномъ, по крайней мѣрѣ, сейчасъ никто не сомнѣвается, это въ томъ, что еврейско-христіанская поэзія такъ называемыхъ сивиллъ представляетъ прямое продолженіе греческой религіозной поэзіи. Только неосвѣдомленный человѣкъ можетъ говорить теперь о веселыхъ олимпійцахъ древнихъ грековъ, ни одинъ исторически мыслящій человѣкъ не встанетъ уже на ту точку зрѣнія, которую проводилъ Шиллеръ въ своихъ "Богамъ Греціи". Мы знаемъ, что боги Гомера не были богами древней Греціи, что эллины, "предоставленный самимъ себѣ и мрачному предчувствію", также создали таинственные страшные образы, что и имъ чудились привидѣнія, которыя витали близъ могилъ и мѣстъ казней. Трижды святъ дельфійскій камень, вокругъ котораго только раціонализмъ прошлыхъ, пережитыхъ временъ создалъ іезуитскую коллегію хитрыхъ жрецовъ, изрекавшихъ здѣсь загадочные фразы. Здѣсь, въ Дельфахъ, отвѣчаютъ на вопросы всего міра, здѣсь центръ религіозной жизни всей Эллады. Но, хотя мы здѣсь также слышали пророчества, тѣмъ не менѣе духа пророчества, -- въ томъ простомъ смыслѣ, какъ мы это привыкли понимать, а не въ томъ въ какомъ слово это нынче употребляютъ нѣкоторые филологи, -- въ Дельфахъ, да и вообще въ Греціи создано не было. Ибо пророкъ не дожидается, пока его спросятъ; во всякое время, наперекоръ окружающему его міру, изрекаетъ онъ свои пророчества, полный той божественной силы, которая безсознательно для него самого, творитъ и дѣйствуетъ въ немъ. Онъ не задумывается надъ тѣмъ, нравятся его пророчества или нѣтъ. Истинный духъ пророчества перешелъ въ греческій міръ изъ Азіи, изъ этой древней родивы всѣхъ религій, повидимому, въ ту эпоху, когда азіатская культура перебросила свои волны въ Элладу. Еще въ VIII в. до Р. Хр. женщины, названныя не греческимъ (по крайней мѣрѣ до сихъ поръ еще не объясненнымъ никакой греческой этимологіей) именемъ сивиллъ, предсказываютъ въ экстазѣ, тономъ проповѣди наступленіе въ будущемъ тяжелыхъ временъ и говорятъ о таинственныхъ, страшныхъ предзнамѣнованіяхъ. Первая сивилла имѣла свое мѣстопребываніе на іонической почвѣ, въ Эритреѣ. Тамъ не такъ давно былъ найденъ ея гротъ съ эпиграммой, къ которой мы еще вернемся, такъ какъ она относится къ болѣе позднему времени. Отъ собственно античной поэзіи сивиллъ до насъ дошли, кромѣ этой эпиграммы, лишь небольшіе отрывки; но, и они, наряду съ указаніями нѣкоторыхъ писателей и въ связи съ позднѣйшей еврейской и христіанской поэзіей этого рода позволяютъ составить о ней вполнѣ точное представленіе.
Мы уже ранѣе пытались, насколько это вообще возможно, дать приблизительную картину процесса возникновенія пророчества въ душѣ прорицателя. То же самое мы должны сказать и о существѣ боговдохновенныхъ сивиллъ. Сивилла также переноситъ въ своихъ пѣсняхъ прошедшія, часто ею самою пережитыя событія въ будущее, она также знаетъ, что все, что она предсказываетъ, -- бѣдствія народовъ, войны, повальныя болѣзни, неурожая, что все это когда-нибудь совершится. Она прекрасно сознаетъ, что здѣсь на землѣ и особенно въ ея собственномъ отечествѣ, на родинѣ философіи, въ Іоніи, ей не вѣрятъ. Всѣ свои предсказанія до самаго поздняго времени она заканчиваетъ одними и тѣми же словами: вы всѣ считаете меня сумасшедшей, но всѣ мои слова когда-нибудь оправдаются.
Правда, нельзя ставить сивиллъ въ одинъ рядъ съ величественными образами израильскихъ пророковъ. Сивилла не есть конкретная личность. Первая пророчица смѣняется другими, которыя выступаютъ передъ толпой съ новыми изреченіями. Такъ возникаетъ одна пѣсня за другой;-- тамъ, гдѣ останавливается одна пророчица, подхватываетъ другая, и такъ какъ каждая изъ нихъ чувствуетъ себя лишь слугой одной великой пророческой идеи и постоянно продолжаетъ лишь дѣло первой, то, наконецъ, въ теченіе вѣковъ образуется преданіе о древней предсказательницѣ, которой съ самаго начала было извѣстно то, что впослѣдствіи дѣйствительно свершилось. Такимъ образомъ и древнее сказаніе о паденіи Иліона не могло не быть приведено въ эту же связь, и въ концѣ концовъ сивилла, преисполненная пророческой гордости, въ сознаніи своего священнаго призванія, объявила, что ея изреченія гораздо старше пѣсенъ Гомера. До васъ дошли стихи, въ которыхъ она утверждаетъ, что "хіосскій поддѣлыватель" обокралъ ее; но все-таки, и она согласна сохранить за нимъ славу недурного писателя.
Такимъ образомъ, сивилла въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ напоминаетъ апокалипсисы. У нея также одинъ слой ложится на другой; наряду съ древними предсказаніями стоять новѣйшія изреченія. Судьба обѣихъ отраслей литературы также одинакова. Всѣ предсказанія, не осуществившіяся до сихъ поръ, съ неслыханнымъ терпѣніемъ переносятся вѣрующей толпой на будущія времена и получаютъ иное толкованіе.