XXIII.
Когда, наконецъ, было удовлетворено то, что они называли любовью, и когда послѣ этого акта любви Софья Николаевна, придя домой, вошла въ свою комнату и, заперевъ ее, сѣла на стулъ у окна, она долго сидѣла такъ и смотрѣла открытыми широко глазами на темную зіявшую пропасть ночи. Она смотрѣла, но не думала объ этомъ, а все перебирала въ своей памяти недавнія подробности и все спрашивала себя и не могла дать себѣ отчета, какъ случился съ ней весь этотъ ужасъ. И чѣмъ болѣе она припоминала все, начиная съ того времени, когда она вошла къ нему и кончая тѣмъ, какъ онъ отпускалъ ее, стоя на крыльцѣ, куря папиросу, въ послѣдній разъ обнялъ ее, всю дрожавшую, и поцѣловалъ,-- чѣмъ болѣе она вспоминала всѣ нѣжности и тайны любви, которыя она недавно пережила, тѣмъ страшнѣе становилось ей, и тѣмъ сильнѣе она чувствовала ужасъ и гадость происшедшаго.
Она не винила себя въ томъ, что это было безнравственно и что она погибшая женщина, измѣнившая мужу и ребенку,-- она совсѣмъ не думала объ этомъ и не чувствовала себя ни предъ кѣмъ виноватой. Ее ужасала только та пропасть, которая открылась между тѣмъ, о чемъ она мечтала, и тѣмъ, что было на самомъ дѣлѣ. Не только не было плотского сладкаго чувства любви, нѣги и очарованія отъ объятій любимаго человѣка и поэтически-трепетнаго чувства желанія, которое манило ее къ этому, но былъ одинъ ужасъ и физическое омерзѣніе передъ той грязью, которая открылась ей, и это было еще хуже, чѣмъ тогда, въ первую ночь съ Николаемъ Александровичемъ. Ей было жалко и больно, что онъ и она осквернили эту любовь, eй казалось, что послѣ этого ей будетъ совѣстно и стыдно смотрѣть на него. Она хотѣла отогнать и забыть скорѣе всю эту грязь, а вмѣсто того яснѣе ее припоминала. И она сидѣла такъ на стулѣ около окна и, подперевъ лицо руками, смотрѣла и не могла оторваться отъ грозной темноты, висѣвшей передъ ней.
Было душно. Въ разстилавшейся передъ ней давящей черной мглѣ не видно было ни зги, только слышалось дыханіе жизни, подавленной предстоящимъ потрясеніемъ природы, Собиралась гроза. Одна сторона неба была еще совершенно чиста и выливалась синимъ звѣздистымъ покровомъ. На другой же сторонѣ собиралось что-то еще болѣе черное, чѣмъ сама ночь, грозное и нѣмое. Это сходились тучи и кое-гдѣ вспыхивали фосфорически-зеленоватымъ свѣтомъ молніи. Эти вспышки были такъ часты, что иногда сливались въ одинъ блестящій взрывъ свѣта. Но грома не было слышно. Только чуть-чуть доносилось урчаніе и опять все затихало. Эта нѣмая тишина и это величавое спокойствіе природы еще болѣе усиливали напряженіе передъ грозой. Все замерло и затихло. Далеко внизу гдѣ-то тихо плескался ручей.
"Ахъ, зачѣмъ все это случилось, и какъ оно произошло неожиданно! Какъ я мечтала обо всемъ этомъ и боялась этого. И хотѣла... и боязнь эта была пріятна. И какъ отвратительно и гадко было это. Илья... Да, я люблю, люблю его",-- сказала она себѣ, стараясь припомнить лицо, въ которое была влюблена, съ знакомымъ ей выраженіемъ ласки и нѣги. Но лицо это не являлось въ ея воображеніи и смѣнялось чѣмъ-то другимъ, гадкимъ... "Зачѣмъ было стремиться къ этому? Развѣ нельзя было иначе? Мы были бы друзьями. Мы бы любили другъ друга. Нѣтъ, теперь кончено! Я принадлежу ему. Я люблю его. Я его, я его..." -- шептала она, стараясь найти въ томъ хоть какую-нибудь прелесть... "Но какъ нехорошъ онъ былъ въ тотъ моментъ, когда утѣшалъ меня. Онъ думалъ, что я плачу изъ-за раскаянія, что мнѣ стыдно предъ Николаемъ... Да... стыдно ли мнѣ?" Она задумалась. "Нѣтъ, нисколько. Я предъ нимъ невиновата. Это гадко, быть можетъ, очень гадко, но что же мнѣ дѣлать, если я не чувствую никакой вины предъ нимъ. Николай не любитъ меня... Если бы мы иначе жили и онъ понималъ бы меня,-- быть можетъ, этого бы не было... Нѣтъ, нѣтъ, я ничего не жалѣю. Я люблю его одного, моего милаго, славнаго... Но какъ все гадко и... тяжко".
Она думала все это и говорила это себѣ и все смотрѣла въ садъ усталыми блуждающими глазами. Еще болѣе тихо и страшно стало въ природѣ. Тучи обложили темной массой полнеба, но молніи теперь прекратились и было совсѣмъ черно. Гдѣ-то рѣзко кричала незнакомая птица. Пронесся легкій свѣжій вѣтерокъ-буревѣстникъ, и зашумѣли слегка деревья, заструились листья. Окно рванулось туда и сюда и остановилось. Птица смолкла.
"Когда мы съ нимъ познакомились, это было такъ отдаленно, а теперь... Когда это случилось? Вотъ никогда бы не подумала, что полюблю его и будетъ это. Ни при первой встрѣчѣ, ни въ послѣдующее время я объ этомъ не думала. Когда же это было рѣшено?.. Неужели на томъ балу? Нѣтъ, не тогда... Это всегда, всегда приготовлялось въ моей душѣ и тогда, когда я выходила за Nicolas, и въ первую ночь нашу, и во всю послѣдующую жизнь. Если бы я его любила, развѣ бы это случилось? Онъ одинъ виновенъ, онъ привелъ меня къ этому.. Но чего мнѣ жаль и чего такъ страшно и душно?... Ахъ!"
Молнія разрѣзала пополамъ весь небесный сводъ, и горизонтъ озарился на мгновеніе зеленовато-лиловымъ необыкновеннымъ свѣтомъ. Въ это мгновеніе явялись и застыли и деревья, и далекое поле, и рядъ избъ вдали, и лѣсъ на горизонтѣ, и забытая въ саду качалка. Упоительно страшенъ былъ этотъ мигъ подавляющаго безмолвія, и все, что открылось, было дивно прекрасно. Вдругъ сразу все пропало, тьма залила все, и ахнулъ громъ.
Софья Николаевна сидѣла очарованная и оглушенная. Только тогда, когда первый ударъ прошелъ и дальнѣйшіе болѣе тихіе, хотя все еще грозные раскаты, тяжело громыхали въ небѣ, она вскочила, невольно, по привычкѣ, перекрестилась и потянулась къ окну, стараясь затворить его. Но ворвавшійся откуда-то вѣтеръ со страшной силой ударилъ въ окно, вырвалъ его изъ рукъ Софьи Николаевны и такъ сильно хватилъ его о подоконникъ, что зазвенѣли стекла. Софья Николаевна снова схватила его и что было силы потянула къ себѣ, борясь съ вѣтромъ. Въ этотъ моментъ опять сверкнула молнія и опять озарилась вся окрестность, и ударило. Окно рванулось. Софья Николаевна держала его всѣми силами, ничего не сознавая. Она вся дрожала. Въ это время гдѣ-то залопотало, точно удары бича сыпались на землю. Первыя крупныя капли дождя упали ей на руку и на лобъ, а за ними другія, всё чаще и чаще. Софья Николаевна закрыла окно и задвинула щеколду. Дождь пошелъ сильнѣе и сливался въ одинъ неясный водяной шумъ. Онъ билъ со всего размаху въ стекла. Когда сверкала молнія, онъ казался лиловой висящей сѣткой. Громъ сталъ урчать меньше. Но вѣтеръ вылъ въ трубѣ, и этотъ вой былъ страшенъ Софьѣ Николаевнѣ.
"Чему эта примѣта? Я помню, что, когда случалось что-нибудь хорошее, няня говорила: быть дождю. Неужели это къ счастью? Но, Боже, какъ дико и страшно".