-- Ну, конечно, надо съѣздить къ нему... Онъ такъ хорошо къ намъ относится... Можетъ быть, и удастся что-нибудь устроить...
-- Поѣзжай, поѣзжай! -- настаивала она радостно.-- Нельзя упускать такого случая,-- прибавила она, обращаясь къ Софьѣ Николаевнѣ.
Лицо ея оживилось. Разговоръ коснулся того, что ее особенно интересовало. Заговорили о службѣ, повышеніяхъ, кто получилъ какое мѣсто и что можно получить, если перевестись въ Вильно. Потомъ перешли на знакомыхъ, разсказывали сплетни, кто на комъ женился, кто имѣетъ любовника, у кого случились непріятности и почему. Всѣхъ разобрали по косточкамъ. Отъ сплетенъ разговоръ перешелъ къ хозяйству, дороговизнѣ жизни, цѣнамъ квартиръ. И во всемъ этомъ, во всѣхъ разговорахъ сквозило одно желаніе и одинъ интересъ: какъ бы устроиться въ жизни повыгоднѣе хотя бы насчетъ другихъ.
Софья Николаевна слушала все это, разговаривала, смотрѣла на Екатерину Владиміровну и удивлялась. Она не узнавала той Кати, которая часъ тому назадъ говорила съ ней совсѣмъ иначе и совсѣмъ о другомъ. Настоящая Катя была прежняя разжирѣвшая офицерская дама, жена ограниченнаго мужа и самка, ничѣмъ не интересующаяся, кромѣ городскихъ новостей, службы мужа, кухни и дѣтей. И это было видно по тому непосредственному оживленію, которое было у Екатерины Владиміровны во время такихъ разговоровъ.
Они продолжали говорить. Теперь разговоръ перешелъ на то, какимъ образомъ удобнѣе всего добиться высшихъ должностей. Екатерина Владиміровна разсказывала подругѣ, про одного ихъ знакомаго, который ухитрился, ничего не дѣлая, получать 12 тысячъ, и восхищалась этимъ. Софья Николаевна слушала ее и понимала. Но другая часть ея самой ужасалась. Другая Софья Николаевна понимала, что теперешняя Екатерина Владиміровна и была настоящая Катя. А прежняя Катя мелькнула только на мигъ, подъ вліяніемъ необыкновенныхъ обстоятельствъ -- встрѣчи съ лучшей подругой и воспоминаній о гимназической жизни -- и что она больше не вернется. Софья Николаевна чувствовала, что эта Катя чужда ей и что она не только не будетъ дружить съ ней, но будетъ стараться избѣгать ее. И она понимала это не умомъ, но чувствомъ, невольно. И потому, не оставшись обѣдать, не смотря ни на какія просьбы, поскорѣе простилась и уѣхала. Она готова была заплакать отъ тягостнаго чувства, похожаго не то на грусть, не то на какое-то недоумѣніе.
XXXII.
Судьба Екатерины Владиміровны Тихоцкой, превратившейся въ 12 лѣтъ изъ прелестной дѣвушки съ богатыми возможностями къ духовной разумной жизни, обѣщавшей дать много счастья людямъ, съ которыми ей предстояло встрѣтится въ жизни,-- въ тупую самку, живущую ничтожными семейно-хозяйственными интересами и физическимъ воспитаніемъ дѣтей, судьба эта была самая обыденная, всегда повторяющаяся судьба тысячъ русскихъ женщинъ. И все это произошло очень просто.
Выйдя изъ гимназіи въ семью отца, она, какъ Вѣра и многія другія ея подруги, сразу попала въ блестящій провинціальный свѣтъ -- свѣтъ танцевъ, костюмовъ, выѣздовъ, ухаживанья офицеровъ, пустоты ничего-недѣланія. Отецъ ея, подполковникъ Бекманъ, былъ обыкновенный пожилой человѣкъ, вся жизнь котораго въ молодости прошла въ весельѣ, забавахъ и кутежахъ, а въ зрѣлые годы въ приличномъ, обезпеченномъ 2 1/2 тысячами рублей, военномъ ничего-недѣланіи. Съ наружной стороны это былъ веселый человѣкъ, хорошій семьянинъ и любящій отецъ, съ внутренней же -- погибшій для духовной жизни, добрый и ограниченный тунеядецъ. Мать Кати была, какъ многія матери, доброе, сѣрое и безсознательно живущее существо.
Въ эту жизнь и попала Катя, и этой жизнью ей предстояло прожить еще много лѣтъ. И выйти изъ этого міра было некуда, потому что въ томъ городѣ и въ то время другого міра -- не по формѣ, а по существу -- не было. Катя же, попавъ въ этой міръ, не была возмущена имъ потому, что эту жизнь вели самые дорогіе для нея люди,-- отецъ и мать и всѣ окружавшіе ее, потому, что сама она была такъ духовно-прекрасна, что считала и окружавшее ее прекраснымъ, а главное потому, что понять ужасъ этой жизни было слишкомъ трудно: для этого нужно было много думать и видѣть иную жизнь. И она повѣрила въ ея справедливость сердцемъ и стала жить, какъ всѣ.
Когда же она такъ прожила нѣсколько лѣтъ, случилось то, что и должно было случиться. Природный умъ, не получая развитія, сталъ гибнуть и началъ интересоваться тѣмъ, на что наталкивала жизнь; онъ сталъ не свѣтомъ, озаряющимъ жизнь и указывающимъ ея смыслъ, а оправданіемъ уже существующей жизни и смысломъ жизни практической. Прекрасныя возможности къ духовной жизни такъ и остались только возможностями, потому что имъ не на чемъ было осуществиться. Нравственныя качества, при дурномъ направленіи жизни, стали безнравственными, выродились во внѣшнія формы религіи и стали направляться къ тому, что было дурно, и отворачиваться отъ того, что хорошо,-- поддерживать существующую жизнь и бояться иной, лучшей жизни.