И не нашлось ни одного человѣка, который указалъ бы ей на ужасъ ея положенія и вывелъ ее изъ него. Напротивъ, тотъ веселый, внѣшне-прекрасный и внутренно-убогій міръ, который ее окружалъ -- міръ офицеровъ, бальной молодежи въ аксельбантахъ, мундирахъ и при шпорахъ, этотъ міръ только и говорилъ съ ней о пошлостяхъ, о любви, о значеніи цвѣтовъ и преимуществѣ одного танца передъ другимъ. То же говорили и тѣ, которыми она увлекалась и которымъ потому наиболѣе вѣрила. Для нихъ она была только хорошенькая дѣвочка, съ которою можно пріятно провести время и поухаживать. И эти-то пустые и блестящіе тунеядцы окончательно погубили ее.
Когда же, черезъ три года такой жизни, въ нее влюбился красивый молодой штабсъ-капитанъ Тихоцкій, которымъ она сама сильно увлеклась, и когда онъ сдѣлалъ ей предложеніе, Катя уже такъ была принижена этой жизнью, что Тихоцкій казался ей самымъ лучшимъ, совершенно подходящимъ къ ея мечтамъ мужчиной. Жизнь дѣвическая не сулила ей ничего новаго, жизнь супружеская была жизнью съ тѣмъ, кого она полюбила, т. е. съ самымъ лучшимъ на свѣтѣ мужчиною. Отецъ и мать совѣтовали ей выйти. И она вышла.
Съ тѣхъ поръ и началась та жизнь, которая привела ее къ теперешней Екатеринѣ Владиміровнѣ. Небогатая, иногда и прямо бѣдная офицерская жизнь съ запятіями хозяйствомъ, кухней, дѣтьми вызвала превращеніе поэтической, тонко-духовной Кати въ умственно отупѣвшую и хозяйстенно-домовитую женшину. Дѣти же погубили ея красоту.
Такъ она и жила теперь, какъ почти всѣ живутъ, и хотя тяготилась этой жизнью, но вѣрила, какъ многіе вѣруютъ, что если жизнь ненормальна и несчастлива, то только потому, что не хватаетъ еще ста рублей въ мѣсяцъ. Прежняя Катя погибла, и прелестный цвѣтокъ оказался пустоцвѣтомъ. Никто не зналъ объ этой смерти. Только одна Софья Николаевна не разумомъ, а чувствомъ понимала это, потому что здѣсь было безобразіе, а тамъ прелесть. И потому-то она, уѣзжая отъ Екатерины Владиміровны, готова была заплакать о томъ, что прежняя Катя умерла.
XXXIII.
Въ этотъ годъ снѣгъ выпалъ довольно рано и сейчасъ же закрѣпился морозомъ. Настала чудесная зима: морозная, снѣжная, ясная. И опять, какъ и всегда зимой, началось веселье: вечера, танцы, театръ. Софья Николаевна чувствовала себя такъ хорошо, какъ никогда. Съ того времени, когда она увидѣла Вѣру и Катеньку и узнала несчастіе ихъ жизни, она поняла, что, выйдя замужъ за состоятельнаго человѣка и отказавшись имѣть дѣтей, а потому сохранивши красоту, она избрала себѣ лучшую участь. Она была молода,-- ей было 29 лѣтъ,-- свѣжа и прекрасна и испытывала то желаніе пожить, которое бываетъ часто у женщинъ, стоящихъ на порогѣ тѣхъ лѣтъ, переходъ черезъ которыя такъ страшенъ и которыя называются "тридцатыми". Она чувствовала потребность пользоваться своей красотой, потребность въ чемъ-нибудь сильномъ, яркомъ -- потребность отдаться, любить и быть любимой.
Въ январѣ шла очередная сессія. Слушалось интересное дѣло о томъ, какъ жена убила любовницу мужа. Но не въ этомъ былъ главный интересъ, а въ томъ, что подсудимую взялся защищать извѣстный столичный адвокатъ Паливинъ, который случайно жилъ въ это время въ N, у своего дяди и заинтересовался этимъ дѣломъ. Софья Николаевна, какъ и многія дамы, ходила въ судъ, слушала рѣчи прокурора и адвоката, восхищалась, какъ всѣ, адвокатомъ и, какъ очень немногія, познакомилась съ нимъ. Они проговорили другъ съ другомъ около часу, и разговоръ, начавшись съ процесса, перешелъ потомъ на другіе, болѣе интересные предметы. Софья Николаевна знала, что она слегка кокетничаетъ съ нимъ, но не сдерживалась, а, наоборотъ, отдавалась этому чувству. Она хотѣла заинтересовать этого человѣка, нравиться ему. Было ли это простое кокетство женщины или желаніе чего-то большаго, надежда на то, чего мы въ тайнѣ хотимъ и въ чемъ не признаемся даже себѣ -- она сама не знала. Ей это было пріятно и она дѣлала это. Паливинъ оказался очень интереснымъ собесѣдникомъ, и Софья Николаевна давно не говорила ни съ кѣмъ съ такимъ удовольствіемъ. Она приглашала его бывать у нихъ, и Паливинъ сказалъ, что завтра будетъ у нихъ съ визитомъ и надѣется бывать не разъ, если дѣла позволятъ ему остаться въ городѣ.
-- Боже мой,-- сказала Софья Николаевна, закутываясь въ шубу, которую подалъ ей швейцаръ.-- Неужели вы не господинъ своихъ дѣлъ?
-- Да, но...-- отвѣтилъ онъ.
-- Никакихъ "но"! Если вы не хотите,-- ваша воля... Если же вы пожелаете бывать у насъ, то вы сдѣлаете такъ, что это будетъ. Прощайте... нѣтъ, до свиданія!.. Надѣюсь скоро васъ видѣть,-- сказала она, блестя своими чудными глазами и улыбаясь ему такъ, что эта улыбка значила и многое, и ничего въ одно и то же время.