Паливинъ поклонился.
-- Сдавайтесь и не перечьте никогда женщинѣ!..-- прибавилъ шутя Николай Александровичъ и, пожавъ ему руку, вышелъ за женой.
XXXIV.
Паливинъ скоро пріѣхалъ къ Пушкаревымъ съ визитомъ и сталъ часто бывать у нихъ. Николай Александровичъ былъ этому очень радъ. Не говоря уже о томъ, что ему льстили посѣщенія извѣстнаго адвоката, онъ не находилъ въ этомъ ничего дурного, во-первыхъ, потому, что не допускалъ, чтобы Софья Николаевна могла позволить себѣ что-нибудь "предосудительное", во-вторыхъ, свѣтъ не видѣлъ ничего дурного въ ухаживаніи за замужней женщиной, и, наконецъ, онъ самъ не замѣчалъ этого ухаживанія, и ему казалось, что Паливинъ сколько для Софьи Николаевны, столько и для него и, пожалуй, даже больше для него бываетъ у нихъ.
Хотя Николай Александровичъ самъ не такъ давно имѣлъ любовницу, но онъ, какъ всѣ мужья, считалъ, что его жена не можетъ измѣнить ему... Онъ зналъ, разумѣется, многихъ замужнихъ женщинъ, измѣнявшихъ мужьямъ, даже изъ ихъ теперешнихъ знакомыхъ,-- Картазову, Шторхъ. Но это было совсѣмъ иное. То была Картазова, жена пожилого полковника, полная, молодящаяся дама. То была Шторхъ, жена глупаго члена. Но вѣдь Софья Николаевна совсѣмъ иное: вѣдь она жена его, Николая Александровича!.. И Картазовой, и Шторхъ можно измѣнять мужьямъ, но для нея, Софьи Николаевны, это немыслимо, не допустимо.
Паливинъ сначала и не думалъ о возможности какихъ-либо близкихъ отношеній съ Софьей Николаевной. Но почему же не поухаживать за женщиной, если она хороша и позволяетъ за собой ухаживать? И онъ сталъ ухаживать за ней, какъ это онъ дѣлалъ со всякой хорошенькой женщиной, не позволяя себѣ ничего лишняго и вмѣстѣ съ тѣмъ доставляя себѣ удовольствіе. Прошелъ мѣсяцъ, а онъ не только не уѣхалъ, но и не зналъ, когда уѣдетъ. Онъ совсѣмъ не думалъ объ этомъ. Онъ думалъ только о томъ, чтобы добиться отъ Софьи Николаевны того, о чемъ онъ теперь мечталъ и что составляло для него невозможное, но желаемое счастье. Незамѣтно для себя онъ влюбился въ Софью Николаевну и понялъ это лишь тогда, когда ему нужно было уѣзжать по неотложнымъ дѣламъ въ столицу, и когда онъ не поѣхалъ. Онъ сопровождалъ ее всюду; на вечера, на катокъ и все время сидѣлъ около нея, не обращая вниманія на то, что могутъ подумать. Сначала онъ думалъ, что достаточно ему будетъ объясниться въ любви Софьѣ Николаевнѣ, и все опредѣлится. Если она любитъ его, тогда счастье. Если нѣтъ, онъ уѣдетъ. Но когда онъ объяснился, онъ не только ничего не разъяснилъ, но все такъ спуталъ, что теперь уже рѣшительно ничего не могъ понять. Сегодня она мила, улыбается ему, кокетничаетъ и все время говоритъ съ нимъ, и онъ увѣренъ, что она его любитъ. Но завтра она съ нимъ холодна, улыбается другому, а на него -- никакого вниманія, какъ будто вчера ничего не было. Какъ это понять? И онъ, какъ въ сѣтяхъ, все болѣе и болѣе путался въ этихъ противорѣчіяхъ и все болѣе влюблялся. Всѣ знали, что онъ влюбленъ, знали даже то, чего не было. Не зналъ одинъ только Николай Александровичъ.
Софья Николаевна не была влюблена въ Паливина, но онъ ей нравился. Его ухаживаніе льстило ей и было пріятно. Она знала, чего добивается Паливинъ, и колебалась -- исполнить или не исполнить то, чего они оба желали. Тайный голосъ говорилъ ей: "живи пока можно. Смотри, какъ скоро уходятъ годы. Бери отъ жизни все, что можешь взять. А остальное пустяки. Не думай". И подъ шопотъ этого голоса она незамѣтно для себя рѣшила, что это будетъ. Она знала, что Николай Александровичъ никогда объ этомъ не узнаетъ, и желаніе любить, отдаться и быть любимой опять охватило ее. Какъ гимнастъ съ трудомъ одолѣваетъ первое препятствіе и легко прыгаетъ черезъ второе, такъ и Софья Николаевна, отдавшись разъ одному любовнику, легка могла отдаться другому. Но, какъ женщина, она не могла сразу согласиться на это и мучила Паливина, обращая въ шутку его слова о любви и говоря ему о прелести дружбы, зная, что эти слова ложь.
Всякій разъ, когда Паливинъ говорилъ ей о своей любви, она говорила, что не вѣритъ въ нее. А чудесные глаза ея говорили иное и сулили ему счастье. И Паливинъ еще болѣе мучился этимъ разладомъ между словами и выраженіемъ глазъ и еще болѣе путался и не зналъ, что дѣлать.
XXXV.
Была свѣтлая, лунная и морозная ночь. На неизмѣримомъ сѣро-синемъ небѣ высыпали частымъ, серебристымъ бисеромъ звѣзды и тихо трепетали и щурились, какъ ангельскіе глазки. Снѣгъ хрустѣлъ и переливался, какъ сахаръ, милліонами серебряныхъ брызговъ. Въ воздухѣ чувствовалась какая-то особенная упругость. Вездѣ былъ яркій, не меланхоличный, какъ лѣтомъ, но величественный, точно кованное серебро, бѣлый свѣтъ. И въ эту ночь Софья Николаевна ѣхала на извозчикѣ изъ гостиницы, гдѣ сбылось, наконецъ, столь сильное желаніе Паливина, что такъ мучило его, и исполненіе чего казалось ему невыразимымъ счастьемъ.