Через эту обычную рыночную толкотню и давку Госвин Стеен пробирался со своими спутниками, беспрестанно отвечая на глубокие и почтительные поклоны встречавшихся ему людей. Он направился прямо к высокому крытому крыльцу ратуши, которая своей стройной башенкой, своими легкими аркадами и всем характером своей изящной архитектуры напоминала роскошные итальянские постройки.
Стеен не зашел в этот день в большую ганзейскую залу, в которой обычно происходили все важные совещания, и прямо прошел в так называемую аудиенц-залу, где совершались различные акты в присутствии старшего бюргермейстера.
Госвин Стеен сначала приказал доложить о себе одном господину Иоганну Виттенборгу и сообщил ему о своем желании занести в книгу ратуши некое долговое обязательство. В тогдашнее время на кредит смотрели не так легко, как теперь; купцы очень редко решались давать друг другу деньги взаймы и в обеспечение подобных займов не только требовали нотариального документа с занесением всего дела в книгу городской ратуши, но еще брали с должника и залоги.
Вот почему Виттенборг и был крайне изумлен, когда услышал от Стеена, что тот отказывается взять со своего должника надлежащий залог в обеспечение ссужаемой ему суммы, и это изумление возросло до крайних пределов, когда в лице должника Госвина Стеена Виттенборг узнал Кнута Торсена, недавно исключенного из общества ганзейских купцов. Стеен постарался избегнуть вопрошающих взглядов бюргермейстера, и потому тот должен был прямо перейти к исполнению обычных законных формальностей и к составлению актов, которые, по общему средневековому обычаю, велись на латинском языке. Все городские книги, все удостоверения и служебные отчеты, даже торговые книги купцов велись по-латыни, так как этот язык составлял общее достояние высших классов. Понимание латинского языка и умение говорить по-латыни было тем более необходимо для купца, что при сношениях с торговцами других стран ему необходим был один общий, всем известный язык, а таким универсальным языком в то время был только язык латинский.
В акте, изготовленном стараниями бюргермейстера, Кнут Торсен утвердил своей подписью то, что он от любекского купца Госвина Стеена такую-то сумму денег взаймы получил и обязуется уплатить ему свой долг в течение нескольких следующих лет.
Когда датчанин подписал этот документ, причем бюргермейстер и Ганнеке подписались свидетелями, Госвин Стеен передал Торсену означенную в документе сумму, а затем датчанин удалился в самом приятном настроении духа.
Стеен, более чем когда-либо сумрачный, собирался уже за ним последовать вместе с Ганнеке, но Виттенборг удержал его, и он вынужден был отпустить Ганнеке одного.
- Извините мне мою откровенность, - сказал Стеену бюргермейстер, - но я, право, не понимаю вашего сегодняшнего способа действий. Вы слишком хорошо знаете, с каким уважением я всегда на вас смотрел, и потому меня вдвойне удивляет, что такой человек, как вы, так хорошо знакомый и с нашим городом, и с важнейшими интересами ганзейской торговли, решаетесь давать взаймы человеку, исключенному из нашего общества, такую большую сумму, которая составляет чуть ли не целое состояние. Да еще такому человеку, который несомненно принадлежит к нации нам враждебной и королю которой мы собираемся объявить войну! Скажите, что вас к этому побуждает? Где же ваша прославляемая всеми осторожность и умелость в делах? Подумайте же, наконец, что ведь вы и сами можете очутиться в дурном положении, если этот Торсен не сдержит своего слова и не возвратит вам выданную вами сумму к определенному сроку.
Во время этой речи бюргермейстера Госвин Стеен несколько раз менялся в лице. Жилы на лбу его вздулись; губы его подергивало, он, видимо, сильно гневался. Несколько раз собирался он возражать бюргермейстеру, но не в силах был выговорить ни слова. Наконец, он настолько овладел собой, что мог высказаться:
- Мы все свободные граждане, господин Иоганн Виттенборг, и каждый из нас волен поступать, как ему угодно. Понимаете ли вы меня?