Новая ученость неизбѣжно должна была глубоко повліять на воспитаніе. Языкъ, на которомъ говорили монахи и въ школахъ, звучалъ жаргономъ въ ушахъ людей, читавшихъ Виргилія и Цицерона; вслѣдствіе чего изученіе латыни было утверждено на новыхъ основаніяхъ. Сверхъ, того сама латынь перестала быть единственнымъ ключемъ знанія. Кто стремился освоиться съ самыми высокими мыслями древности, тотъ находилъ въ римской литературѣ лишь слабое ихъ отраженіе и обращался въ яркому свѣту Греціи. Послѣ борьбы, представляющей нѣкоторое сходство съ тою, которая ведется теперь противъ преподаванія естественныхъ наукъ, греческій языкъ былъ наконецъ признанъ существеннымъ элементомъ высшаго образованія.
Гуманисты, какъ ихъ тогда называли, выиграли дѣло, и совершенный юга переворотъ оказалъ человѣчеству неоцѣненную услугу. Но ограниченность взгляда, какъ Немезида, преслѣдуетъ всѣхъ реформаторовъ, и преобразователи воспитанія, такъ же какъ и реформаторы религіи, впали въ глубокую, хотя и обыкновенную ошибку, принявъ начало дѣла реформы за его конецъ.
Представители гуманности въ девятнадцатомъ столѣтіи опираются на положеніе, что классическое воспитаніе есть единственный путь въ культурѣ такъ же твердо, какъ будто мы продолжаемъ жить въ эпоху Возрожденія. Несомнѣнно, однако, что умственная связь между мірами новымъ и древнимъ теперь совсѣмъ уже не та, какъ три вѣка назадъ. Помимо существованія обширной и своеобразной новѣйшей литературы, новѣйшей живописи и, особенно новѣйшей жизни, есть въ настоящемъ положеніи образованнаго свѣта черта отдѣляющая его отъ эпохи Возрожденія еще глубже чѣмъ послѣдняя была отдѣлена отъ средневѣковыхъ временъ.
Отличительный характеръ настоящаго времени заключается въ обширномъ и постоянно возрастающемъ значеніи естествознанія. Оно не только налагаетъ свою печать на нашъ ежедневный бытъ, отъ него не только зависитъ благосостояніе милліоновъ людей, но и вся наша теорія жизни подчинилась, сознательно или безсознательно, продолжительному воздѣйствію обѣихъ понятій о вселенной, которымъ научали насъ естественныя науки.
Дѣйствительно, достаточно самаго поверхностнаго знакомства съ результатами научныхъ изслѣдованій, чтобы убѣдиться какъ глубоко и рѣзко они противорѣчатъ тѣмъ мнѣнія, которымъ такъ беззавѣтно вѣрили и учили въ средніе вѣка.
Понятія нашихъ прадѣдовъ о началѣ и концѣ міра не могутъ долѣе держаться. Несомнѣнно, что земля не главное тѣло вещественной вселенной и что свѣтъ устроенъ не на потребу человѣка. Еще болѣе достовѣрно, что природа есть выраженіе опредѣленнаго, ничѣмъ ненарушаемаго порядка, и что изученіе этого порядка и сообразное съ нимъ управленіе собою составляетъ главную задачу человѣчества. Притомъ, такую научную критику жизни мы извлекаемъ изъ доводовъ совершенно различныхъ съ прежнимъ путемъ убѣжденія. Она не ссылается на авторитетъ, не опирается на то, что кто либо мыслилъ или сказалъ, и обращается лишь къ природѣ. Она допускаетъ, что всѣ наши объясненія явленій природы болѣе или менѣе несовершенны и символичны, и побуждаетъ ученаго искать истину не въ словахъ, но въ самыхъ вещахъ. Она предостерегаетъ насъ, что утверждать что либо за гранью очевидности есть не только ошибка, но преступленіе.
Чисто классическое образованіе, отстаиваемое современными представителями гуманистовъ, не открываетъ на все это никакого просвѣта. Человѣкъ можетъ быть ученѣе Эразма и остаться въ такимъ же, какъ онъ, невѣденіи о главныхъ причинахъ умственнаго броженія въ наше время. Ученые и набожные люди, достойные всякаго уваженія, съ сокрушеніемъ дарятъ папъ поученіями объ антагонизмѣ науки съ ихъ средневѣковымъ образомъ мыслей, обнаруживавшимъ ихъ невѣжество въ основныхъ началахъ научнаго изслѣдованія, ихъ неспособность понять то, что ученый называетъ правдивостію и ихъ почти комическое непониманіе значенія неоспоримыхъ научныхъ истинъ.
Аргументъ tu quoque не на столько силенъ, чтобы защитники научнаго образованія могли благонадежно противуставить его новѣйшимъ гуманистамъ и возразить имъ, что они хотя и ученые спеціалисты, но имъ недостаетъ такого здраваго основанія для критики жизни, которое заслуживало бы названія культуры. Дѣйствительно, еслибъ мы увлеклись до жестокости, мы могли бы настоятъ на томъ что гуманисты сами накликали на себя подобные уроки, не потому что они преисполнились духомъ древней Греціи, а потому что имъ его недостаетъ.
Періодъ Возрожденія называютъ очень часто эпохой оживленія словесности, какъ будто вліяніе, подѣйствовавшее тогда на умы Западной Европы, было вполнѣ исчерпано на поприщѣ литературы. Мнѣ кажется, при этомъ обыкновенно забываютъ что оживленіе наукъ, вызванное тѣмъ же вліяніемъ, хотя и менѣе замѣтное; было не менѣе знаменательно.
Дѣйствительно немногіе разбросанные по разнымъ странамъ изслѣдователи природы того времени подхватили клубокъ ея тайнъ въ томъ самомъ видѣ, въ какомъ онъ выпалъ изъ рукъ грековъ за тысячу лѣтъ. Эти греки такъ изложили начала математики, что наши дѣти учатся геометріи по книгѣ, написанной для александрійскихъ школьниковъ двѣ тысячи лѣтъ тому назадъ. Новая астрономія представляетъ собою естественное продолженіе и развитіе трудовъ Гиппарза и Птоломея; новая физика тоже самое относительно физики Демокрита и Архимеда; и потребовалось много времени на то, чтобы новая біологія перешла за предѣлы знанія, завѣщанныхъ намъ Аристотелемъ, Теофрастомъ и Галеномъ.