Наступила ночь. Карлъ прислонился къ стѣнѣ въ уголкѣ камеры, и, скорчившись на скамейкѣ, вскорѣ заснулъ, измученный всѣми пережитыми за этотъ день волненіями. Но спалъ онъ неспокойно. Онъ часто просыпался, вскакивалъ и съ недоумѣніемъ озирался, не понимая, какъ и зачѣмъ онъ попалъ въ эту камеру. Стоило ему только проснуться и всѣ мысли его сосредоточивались на Катринѣ и дѣтяхъ, о себѣ онъ и не думалъ. Но усталость брала свое и онъ снова засыпалъ. Мирные, тихіе сны успокаивали его истерзанную душу и на губахъ его появлялась улыбка.
Ему снилось, что онъ и Катрина на родинѣ, въ Германіи, играютъ съ сестрами и братьями на зеленомъ лугу, позади отцовскаго дома. Онъ видѣлъ пухлую, краснощекую Fräulein, которую онъ такъ любилъ и съ которой потомъ повѣнчался и переселился въ Америку. Ему снились счастливые годы усиленной, напряженной работы, когда онъ по немногу откладывалъ деньги для своихъ дѣтей; видѣлъ онъ крошку Теклу, которая, весело смѣясь, карабкалась ему на плечи или набивала ему трубку. Но Карлъ просыпался и всѣ эти свѣтлыя картины невозвратимо утраченнаго прошлаго исчезали. Онъ вспоминалъ тотчасъ же объ обрушившемся на него несчастіи и ему становилось страшно. Сердце тоскливо ныло и сжималось.
Онъ не понималъ, за что его арестовали, въ чемъ онъ провинился передъ тѣмъ обществомъ, которое, вѣдь не постѣснялось обворовать его.
-- Смотри, не попадайся, а то тебя упекутъ въ тюрьму на десять лѣтъ, -- предупреждалъ его шесть лѣтъ тому назадъ Абе Ларкинсъ.
На слѣдующій день, въ девять часовъ утра, Карла отвезли въ каретѣ въ Джефферсонъ Маркенсъ Корнсъ, куда явился и владѣлецъ магазина. Карла помѣстили за рѣшеткой.
Послѣ снятія показаній съ потерпѣвшаго, клеркъ пристально посмотрѣлъ на Карла и предложилъ ему внимательно выслушать чтеніе протокола, объяснивъ предварительно важное его значеніе.
Началось чтеніе. Судья откинулся на спинку кресла, оперся головой на руку и принялся внимательно изучать лицо обвиняемаго. Судьѣ было около шестидесяти лѣтъ. Онъ уже много лѣтъ занималъ мѣсто судьи и былъ очень непопуляренъ среди нью-іоркскихъ журналистовъ и адвокатовъ. Онъ слылъ за человѣка очень раздражительнаго, упрямаго, высокомѣрнаго, взбалмошнаго и не считавшагося съ чужимъ мнѣніемъ. Очень тщательно изучалъ онъ всегда всѣ поступавшія къ нему дѣла, находилъ, что всѣ полицейскіе -- воры и бездѣльники, и постоянно обвинялъ ихъ въ злоупотребленіи властью и въ вымогательствѣ денегъ.
Судья глядѣлъ на Карла и по выраженію его лица ему вскорѣ стало ясно, что подсудимый ровно ничего не понимаетъ изъ того, что такъ торжественно читаетъ клеркъ. Невинность подсудимаго казалась ему внѣ всякаго сомнѣнія.
-- Вотъ еще одна невинная жертва тупоголовой полиціи и человѣческой глупости, -- подумалъ судья.-- Если бы на Фишерѣ было хорошее платье, если бы пo внѣшнему виду онъ походилъ бы на маклера или проповѣдника, они никогда не тронули бы его, они постарались бы объяснить все простымъ недоразумѣніемъ, стали бы доказывать, что кто-нибудь обманулъ Фишера и подсунулъ ему фальшивый билетъ. Но онъ бѣденъ, невѣжественъ и потому они, не задумываясь, хватаютъ его, тащатъ въ тюрьму, бьютъ и оскорбляютъ его, до тѣхъ поръ, пока онъ не докажетъ всю лживость взведеннаго на него обвиненія.
Судья задумался. Клеркъ закончилъ чтеніе и въ строго юридическихъ выраженіяхъ объяснилъ Карлу, что онъ имѣетъ право не говорить того, что не соотвѣтствуетъ его интересамъ.