-- Хорошие вести, сударь,-- сказал он.-- Граф жив, я нашел его.
Филипп вскочил и схватил своего слугу за руку.
-- Слава боту! А я перестал уже надеяться. Как же ты его нашел?
-- Да так, как и ожидал, сударь. Три дня следил я за всеми выходившими и входившими туда женщинами, но все они казались мне не стоящими внимания: одни хлопотали о нарядах, другие бегали по лавкам, третьи шли на свидания с кавалерами. Но сегодня после обеда вышла молодая женщина с бледным лицом. Она перешла через улицу и тревожно озиралась, как бы опасаясь, не следит ли за ней кто-нибудь. "Вот ее-то мне и нужно",-- подумал я и пошел за ней. Скоро она повернула в переулок, раза два остановилась, заглянула в окна двух-трех лавок и нерешительно пошла дальше. Я, конечно, заметил эти лавки и нисколько не был удивлен, убедившись, что каждый раз она останавливалась перед аптекарскими лавками. Наконец, осмотревшись боязливо, она вошла в такую лавку. Я тоже вошел вслед за ней. Увидев меня, она вздрогнула. Я попросил дать мне мазь для ран, и продавец дал мне из банки, которую он только что поставил на прилавок.
Заплатив деньги, я ушел, а через несколько минут и она вышла. Она шла не торопясь, как бы прогуливаясь, и по временам озиралась украдкой. Очевидно, она получила то, что ей было нужно, и не хотела привлекать к себе внимание скорым возвращением во дворец. Я догнал ее в безлюдном месте. "Сударыня,-- сказал я, снимая шляпу,-- я друг того господина, для которого вы купили мазь и другие снадобья". Она побледнела как полотно, но решительно ответила: "Я не понимаю, о чем вы говорите, сударь; если вы будете приставать к скромной женщине, я позову полицию".-- "Повторяю,-- сказал я,-- что я друг господина, для ран которого вы только что купили лекарства. Я слуга его двоюродного брата, рыцаря Флетчера, а вашего больного зовут граф Франсуа де Лаваль". Она взглянула на меня с изумлением и пробормотала: "Откуда вы это знаете?" -- "Не все ли вам равно! -- ответил я.-- Достаточно того, что я это знаю. Мой господин и я приехали в Париж именно затем, чтобы отыскать графа и спасти его. Доверьтесь мне, только тогда мы и можем выручить его".-- "А как зовут вашего господина? -- спросила она, как бы все еще сомневаясь. "Филипп",-- сказал я. "Слава богу! -- воскликнула она, всплеснув руками.-- Когда он был очень болен, то в бреду все говорил о Филиппе. Сам Бог послал вас ко мне. Мне было ужасно трудно скрывать эту тайну".-- "Пойдемте куда-нибудь в глухое место,-- сказал я,-- здесь проходит много народу, и на нас могут обратить внимание".
Через несколько минут мы свернули в глухой переулок и она рассказала мне следующее:
"Я служу горничной во дворце, и мне поручено было убирать комнату графа де Лаваля. Раза два он видел меня и говорил со мной очень любезно, и я думала: "Какой добрый господин, и как жалко, что он еретик". Когда наступила та ужасная ночь, нас всех разбудили стоны, крики и звон мечей. Некоторые служанки в страхе побежали узнать, что такое происходит, в том числе и я. Проходя мимо комнаты графа де Лаваля, я увидела дверь отворенной и заглянула в нее. Трое убитых солдат лежали на полу, а рядом с ними граф без признаков жизни. Я бросилась к нему, подняла его голову и брызнула в лицо водой из бутылки, стоявшей на столе. Он открыл глаза и попытался было подняться. "Что случилось, сударь?" -- спросила я. "Убийство гугенотов,-- сказал он слабым голосом.-- Разве вы не слышите набата на улице и шума во дворце? Они вернутся и доконают меня. Благодарю вас за то, что вы сделали для меня, но все это бесполезно". Я подумала с минуту и спросила его: "А можете вы идти, сударь?" -- "С трудом",-- ответил он. "Обопритесь на мое плечо",-- сказала я и с большим трудом повела его по лестнице, по которой почти никто не ходил, на самый верх. Он несколько раз повторял: "Бесполезно, я ранен смертельно", но тем не менее продолжал идти. Я спала в маленькой комнате под крышей с двумя другими служанками, а в конце коридора находился большой чулан, заставленный старой мебелью. В этот чулан я и отвела его и нагромоздила перед ним много тяжелой мебели, на случай, если бы его стали искать. Там я сделала ему постель и перевязала, как умела, его раны. Раза два-три в день мне удавалось забегать к нему и приносить ему воду и пищу. Одно время я думала, что он умрет, потому что он целых четыре дня не узнавал меня, а в бреду все звал какого-то Филиппа на помощь. К счастью, он был так слаб, что говорил шепотом. На другой день дворец весь обыскали, но помещения прислуг осмотрели невнимательно, заметив, что мы спим по три, по четыре в комнате и что спрятать там кого-нибудь невозможно, чтобы другие не знали об этом. Заглядывали и в чулан, но я привела там все в такой беспорядок и так тесно заставила тяжелыми вещами, что обыскивавшим и в голову не пришло посмотреть дальше. Когда они искали в чулане, я находилась в своей комнате, и сердце мое замирало от страха, пока они не вышли оттуда, не найдя ничего. В последующие десять дней граф немного поправился, но все четыре раны его и до сих пор ужасны и болезненны, хотя уже начинают заживать. Он может уже немного ходить, хотя с трудом. Его легко было бы вывести из дворца в ливрее, через вход для прислуги, но для дальней дороги он еще очень слаб; раны его могут открыться, а одна из них около сердца". Вот что рассказала мне девушка...
-- Но что же нам теперь делать, Пьер? -- спросил с беспокойством Филипп.
-- Завтра вечером, сударь, когда стемнеет, эта женщина выйдет из дворца с господином Франсуа. У нас еще достаточно времени, чтобы найти квартиру, где можно было бы поместить его. Мы должны привести его тайно, так, чтобы никто не знал, что в квартире есть кто-нибудь, кроме нас двоих. Когда он поправится, мы достанем для него такой же костюм, как у нас, и увезем его.
Найти квартиру в две комнаты на тихой безлюдной улице не представляло затруднений. Дворцовая ливрея была куплена и передана девушке, и Филипп обратился к ней: