24 Августа. Симферополь. Не смотря на жары, я пользуюсь совершеннымъ здоровьемъ, за что несутся отъ души мольбы къ Всевышнему. Товарищу моему легче. Почти часа четыре, Губернаторъ читалъ мнѣ предположенія свои, какимъ образомъ привести въ порядокъ Магометанскую вѣру во ввѣренной ему губерніи и в выморочномъ ихъ имѣніи: благоразумно написано, и я благодарилъ за довѣренность, тѣмъ болѣе, что онъ принималъ замѣчанія мои, съ благородствомъ душевнымъ. Послѣ обѣда ходилъ по городу, скука и тоска сопутствовали мнѣ; гдѣ, гдѣ встрѣтишь мущину, а женшины съ покрывалами. Улицы большею частію такъ узки, что двѣ телѣги разъѣхаться не могутъ, и окнами на дворъ. Заходилъ къ прекрасной Л. и внушилъ довѣренность къ себѣ; она пѣла очень мило, съ застѣнчивостію, украшающею нѣжной полъ. Часа два сидѣлъ у Оф -- ъ, гдѣ бесѣда пріятна, и гдѣ Леонисъ пѣла хорошо, сопровождая свой голосъ гитарою. Зенеида, сестра ея, своими умными вопросами о Петербургѣ, своими острыми отвѣтами о Крымѣ, занимала также меня. У прекрасной Л--ъ три малолѣтнія дочери, будутъ со временемъ украшать Тавриду, -- бабушка ихъ, изъ Малороссіи, умна, не дурна и кроткая. Посидѣвъ съ больнымъ товарищемъ, удалился къ себѣ за полночь.
25 Августа. Симферополь. Утро провелъ въ чтеніи иностранныхъ газетъ; духъ времени мнѣ не нравится и безпокоитъ меня, воспитаннаго въ правилахъ должныхъ; безпокойство сіе побочное увеличилось, когда вошелъ къ любезному моему товарищу, нашелъ его въ объятіяхъ разлившейся у него желчи и въ сильной лихорадкѣ. Въ сіе время прислала мнѣ Г. Лангъ двадцать лимоновъ; знать, что и здѣсь не изобиліе въ оныхъ, ибо у нее одной и было въ семъ мѣсяцѣ; Губернаторъ же послалъ въ Севастополь; чрезъ два дни привезутъ; я письменно благодарилъ; больному нужны были, и сей подарокъ доказалъ, что приславшая, къ наружной красотѣ присоединяетъ красоту душевную.
Оставя больнаго на рукахъ Баранова и Мильгаузена, по совѣту перваго поѣхалъ на его прекрасивомъ экипажѣ къ тѣмъ дамамъ, кои съ пріятною любезностію принимали меня по вечерамъ. Всѣхъ нашелъ въ занятіяхъ: или отцы учили дѣтей своихъ или матери, или старшія сестрицы меньшихъ; не такъ какъ большею частію у насъ -- въ С. Петербургѣ и Москвѣ. -- Настало утро, и матушки съ тономъ вплоть до обѣда изъ магазина въ магазинъ, отъ модницы къ модницѣ, или пустые ни къ чему неведущіе визиты занимаютъ ихъ, а дѣти подъ руководствомъ наемниковъ и наемницъ, разумѣется иностранцовъ и иностранокъ, приучаются менѣе всего, знать свое отечество. За обѣдомъ у Губернатора былъ Броневскій, человѣкъ съ обширными свѣденіями, и мастерски излагающій мысли свои. Послѣ обѣда заходилъ къ почтенному Мильгаузену, онъ училъ дочь свою; и, чтобъ не отвлечь его отъ лучшаго занятія, скоро откланялся, и пошелъ къ дивизіонному Генералу Удому, и онъ и жена его люди учтивые, хорошіе; дочери премиленькія. Вечеръ насталъ, и я рѣшился въ первой разъ быть въ Турецкой банѣ. Для всякаго случая взявъ человѣка съ собою, велѣлъ ему мыться, какъ ему угодно, а самъ отдался въ руки Татарину. Баня не что иное, какъ четвероугольное каменное строеніе, освѣщенное сверху, по тремъ сторонамъ каменныя лавки, вдѣланныя къ полу; въ одной сторонѣ краны, изъ которыхъ по желанію истекаетъ горячая и холодная вода; полъ каменный, посреди коего каменное возвышеніе не болѣе поларшина, въ длину сажень, шириною не много менѣе; баня топится съ низу, а потому полъ горячъ, и входятъ въ деревянныхъ башмакахъ, кои имѣютъ особенное названіе. У насъ паръ сверху внизъ спускается; здѣсь -- съ низу вверхъ, и чтобъ нагрѣть баню, обливаютъ или брызжутъ полъ. Вошедшему мнѣ, баньщикъ съ уклонкою головы просилъ прежде по-Турецки, а потомъ по-Гречески, лечь на возвышеніе, сдѣланное въ срединѣ, подложилъ подъ голову мою свернутое полотенце, и принялся за работу: сухими своими руками теръ все тѣло мое довольно крѣпко, но съ искуствомъ, не больно; каждый суставъ вытягивалъ, направлялъ, переворачивалъ меня какъ дитя; я молчалъ, а сидящій мой служитель удивлялся моему терпѣнію, и ни какъ бы не дался на таковое, какъ казалось ему, мученіе. Треніе продолжалось по крайней мѣрѣ полчаса, послѣ чего просилъ лежать, а самъ обрызгивалъ полъ, паръ обнималъ меня; погодя не много, онъ взялъ сухой шерстяной, довольно жесткой мѣшечекъ, надѣлъ на руку, и ну тереть меня; кончилось сіе; тутъ вздѣлъ на руку другой мягкой мѣшечекъ, снутри наполненный ароматическимъ мыломъ, и началъ опять водить по тѣлу моему; потомъ просилъ встать и сѣсть на каменную лавку, и принялся за голову: ужь онъ ее мылъ, мылъ, ни какъ не слушая словъ моихъ: довольно, довольно! -- Наконецъ сталъ обливать то теплою, то холодною водою, и -- выпустилъ. Два часа и болѣе продолжалось пребываніе мое въ банѣ, и я съ чувствительною благодарностью долженъ признаться, что сія баня столько же полезна, сколько и наша Русская; ибо человѣкъ выходитъ молодецъ молодцомъ; что же производятъ заморскія ванны? Слабость и дряхлость! Послѣ Русской и Турецкой бани, особенно послѣ первой, куда хочешь поди, и въ жаръ и въ трескучіе морозы, а послѣ ванны ложись въ постель! Что лучше? Любители иноземнаго, не сердитесь:-- а! вы молчите -- на правду словъ мало. Такъ какъ бани близко отъ дому Оф -- ъ, то я приглашенный пилъ у нихъ чай, -- и довольный воротился домой, гдѣ посидѣвъ у больнаго, съ Александромъ Николаевичемъ, занялся чтеніемъ, и время быстро и пріятно протекло.
26-го Августа. Симферополь. Едва проснулся, вспомнилъ, что восемь лѣтъ минуло Бородинскому дѣлу, гдѣ всколебалась вражья Галловъ рать и съ ними двадесять языкъ. Вспомннвъ же сію кровопролитную битву, какъ забыть втораго Кн. Пожарскаго, Князя Смоленскаго, М. Л. Голенищева-Кутузова; вѣки протекутъ; но во всѣхъ концахъ вселенныя сіи мужи великіе будутъ живы. Больному товарищу моему не много лучше, однако насилу могъ написать письмо къ родившей, его, и я благодарилъ припискою, за хорошіе отзывы обо мнѣ. Въ четвертомъ часу больному стало очень дурно, все въ какомъ-то усыпленіи, глаза мутные, то открыты, то закрыты, ни единаго слова, и слезы катятся. Видя любезнаго друга страданія, я и Барановъ страдали, одинъ Мильгаузенъ молчалъ, надежды не теряя на выздоровленіе. Этотъ день посвященъ былъ дружбѣ и слезамъ. Молитвы чистыя возсылаемы были ко Всевышнему о выздоровленіи молодаго, хорошаго человѣка.
27-го Августа. Симферополь. Товарищу моему со вчерашняго дня часъ отъ часу хуже; восемь дней ни зерна во рту, кромѣ лекарства. Душа моя очень больна, и чтобъ не впасть и мнѣ въ болѣзнь, велѣли гулять; -- я пошелъ на базаръ, ни единаго пріятнаго предмета не встрѣтилось взорамъ моимъ; заходилъ къ милымъ, и всѣхъ. Засталъ въ полезныхъ занятіяхъ; нѣкоторыя мои замѣчанія на счетъ чтенія принимаются съ благодарностію, и вмѣстѣ со мною, ипокрита, Жанъ-Жака Руссо и дерзкаго Вольтера, здѣсь не уважаютъ: это доказываетъ чистоту душевную. Отдаваемая мнѣ ободрительная справедливость отъ невинности содѣлываетъ счастіе мое и на чужбинѣ. За обѣдомъ только хозяинъ Барановъ и Броневскій занимали благоразумнымъ разговоромъ, только какой-то пріѣзжій выказывалъ во всемъ блескѣ глупость свою и даже низость чувствъ. Посидѣвши у больнаго до девяти часовъ, пошелъ съ Губернаторомъ къ О -- ъ, гдѣ засталъ прибывшаго Сенатора Анд. Мих. Бор.; онъ удивлялся -- увидя меня; учтивостями закидалъ и просилъ къ себѣ; благодарилъ и за то и за другое. Первой разъ съ пріѣзда моего въ Симферополь, часу въ пятомъ по полудни заблистали молніи, загремѣлъ громъ и пошелъ маленькой дождь, послѣ котораго сильной вѣтръ. Какъ не благодарить Бога! Чтобы со мною было въ столь прескучномь городѣ, безъ Баракова и безъ любезныхъ особъ; единая тоска была бы мнѣ подруга: куда хорошая собесѣдница!
28-го Августа. Симферополь. Ясно вижу, что путешествіе для человѣка начитаннаго полезно, особенно если и душа образована, такой путешественникъ ни чему не удивляется, ничто не можетъ совратить его съ пути должнаго, смотритъ и -- что заслуживаетъ вниманія, восхищается; но -- безъ ахъ!і и увы! величественныя красы природы вдыхаютъ въ него еще болѣе благоговѣнія къ Создателю всяческихъ. Красота нѣжнаго пола влечетъ чувствительное его сердце, и ежели соединена съ умомъ, слѣдственно съ добродѣтелію, болѣе и болѣе укрѣпляетъ въ правилахъ истинныхъ; но красота безъ должнаго воспитанія, не трогаетъ благоразумнаго путешественника; онъ льетъ, слезы, разсуждая: что хорошее образованіе могло бы увеличить красоту наружную, и тогда безъ ужаса можно встрѣтить старость. Красавица, лишающаяся отъ времени наружной прелести, но пріобрѣтшая красоты душевныя, всегда прекрасна въ глазахъ мудрости, честности. Души кроткія приходятъ въ умиленіе, когда видятъ престарѣлую особу, окруженную дѣтьми своими и чадами чадъ своихъ, и слыша глаголъ сей почтенной особы, всегда поучительный, не на мечтахъ основанный, а на опытѣ дознанный. Обратимъ теперь взоры наши на старость, которая не готовилась къ оной. Нѣтъ -- я не могу представитъ столь горестную картину, хотя въ жизни своей и имѣлъ несчастіе встрѣчаться съ сими жалкими тварями; но старость, желающая молодиться, заслуживаетъ общее презрѣніе.
Признаюсь, въ каждой губерніи находилъ я пріятности, добрыхъ нравственныхъ людей, и сердился въ тоже время, видя людей съ нѣкоторыми дарованіями, невыполняющими долгъ свой; есть и такіе, кои утѣхою считаютъ угнѣтать ближняго: -- горе имъ! за окаменѣлость ихъ, они вживѣ оземленѣли; что ожидаетъ сихъ нечестивыхъ? Въ настоящей жизни презрѣніе а въ будущей -- конечно наказаніе.
Товарищу моему лучше. Барановъ любезный человѣкъ; но я сегодня со слезами вспомнилъ С. Петербургъ, и если бы можно было, подобно Икару, придѣлалъ бы крылья и полетѣлъ бы въ столицу. Ходилъ по городу нѣсколько часовъ, два раза промоченъ дождемъ, прошелъ 39 улицъ и переулковъ; тоска такъ и ходила по пятамъ моимъ, вертѣлась передъ глазами и не давала мнѣ покою. День не въ день съ утра почти не жилъ.
29-го Августа. Симферополь. Больному товарищу гораздо лучше, и потому въ двѣнадцатомъ часу утра поѣхали Барановъ, Мильгаузенъ, Офрейнъ и я въ Сабли, помѣстье, принадлежащее А. М. Бороздину, яко званые. -- 15 верстъ дорога дурна, иногда виды изрядные; но виды не плѣняютъ, когда все въ страхѣ, что будешь на боку; пріѣхали и -- угощены. Сабли вообще хорошо; но много еще денегъ надо, чтобъ остановить путешественника; однако школа (пёпеньеры) фруктовыхъ деревъ заслуживаетъ особенное вниманіе, -- тысячь тридцать, можетъ быть и болѣе, прекрасно, прекрасно; но что всего привлекательнѣе и достойно вниманія благоразумнаго человѣка: это дочь Бороз., Мар. Андр., лѣтъ 18: -- и кротость и хорошее воспитаніе, и наружность привлекательная, и въ большихъ голубыхъ глазахъ видна добрая душа и чувствительное сердце. -- Возблагодаря гостепріимнаго хозяина, въ семь часовъ по полудни были уже въ Симферополѣ; по той же дурной дорогѣ ѣхали. Удаляясь къ себѣ, единственно думалъ о счастіи земномъ, и рѣшилъ тѣмъ, что всѣ блага земнаго шара не могутъ составить счастія человѣку, коль счастья въ сердцѣ нѣтъ, и покой душевный оставилъ. Миръ съ совѣстью есть часть счастія, ибо можно ли вполнѣ быть довольнымъ, когда ближній и достойнѣе меня, страждетъ, и когда радость едва достигла тебя, горесть догоняетъ! Кладу перо. -- Пришелъ ко мнѣ Губернаторъ и до полуночи читалъ мнѣ свое сочиненіе о образованіи Татаръ Таврической губерніи; похвально написано.,
30-го Августа. Симферополь. Тезоименитство Государя Императора; по долгу вѣрноподданнаго и прямо отъ души, въ мундирѣ, вмѣстѣ съ Губернаторомъ ѣздилъ къ обѣдни, гдѣ были всѣ чиновники, и военный штатъ; по малости церкви, солдаты стояли около церкви; погода прекрасная -- лѣтняя. Сего дня мнѣ весело, и я былъ у многихъ дамъ до обѣда -- и до обѣда даже вальсировалъ у Л., съ Леонисъ. отъ того, что много было у Губернатора за обѣдомъ, и все лица незнакомыя, молчаніе почти не прерывалось, -- товарищу моему больному легче. До десяти часовъ ходилъ; иллюминація въ казенныхъ домахъ; но людей нѣтъ; стало грустно: видя скоро-богатыхъ въ холѣ, въ изобиліи живущихъ и ненаказанныхъ, слыша кривые толки о честности; -- пора во свояси; почти со слезами, молился и крѣпко заснулъ.