Не выдерживаетъ критики и упрекъ Олара Тэну за то, что онъ выступилъ противъ глубоко укоренившагося въ французскомъ обществѣ предразсудка, который усвоили себѣ не только поклонники якобинства, но и люди нисколько не сочувствующіе тер- рору — предразсудка, будто терроръ во Франціи былъ вызванъ войной съ иноземцами, и якобинцы, захватившіе власть въ дни вторженія враждебной арміи въ предѣлы Франціи, были патріотами, не жалѣвшими ни себя, ни другихъ для борьбы съ непріятелемъ и вынужденными поэтому принимать чрезвычайныя мѣры для защиты себя отъ внѣшнихъ враговъ и отъ внутренней крамолы. Вѣдь давно уже установлено, что терроръ возникъ изъ революціи, что онъ былъ слѣдствіемъ всеобщей анархіи и вытекалъ изъ программы партіи, захватившей въ свои руки влачившіяся по землѣ бразды правленія. Давно уже Мортимеръ Терно доказалъ это документально въ своемъ добросовѣстномъ и исчерпывающемъ вопросъ трудѣ. Но кому была охота читать восемь большихъ томовъ этого труда, доведеннаго, за смертью автора, только до начала настоящаго, систематическаго террора. Другое дѣло книга Тэна. Въ ней навсегда привязаны къ позорному столбу какъ анархическіе, такъ и систематическіе террористы революціи. Противъ этого обвиненія ничего не оставалось дѣлать, какъ прибѣгнуть къ изношенной легендѣ о патріотахъ террора. Тэна обвинили въ томъ, что, умолчавъ о войнѣ, происходившей во время террора, онъ исказилъ историческую правду. Сеньобо, въ распространенной учебной книгѣ, сравнилъ исторію революціи Тэна съ картиной дуэли, на которой уничтожено изображеніе одного изъ дуэлянтовъ, вслѣдствіе чего оставшемуся на картинѣ приданъ видъ сумасшедшаго. И Оларъ также, ставя въ укоръ Тэну, что онъ «опускаетъ почти всѣ военныя событія и упоминаетъ лишь о нѣкоторыхъ фактахъ междоусобной войны», прибѣгаетъ къ вычурному сравненію книги Тэна съ описаніемъ осады Парижа безъ упоминанія объ осаждающихъ пруссакахъ. Исправляя грѣхъ Тэна, онъ самъ набрасываетъ рядъ фактовъ, чтобы доказать тѣсную взаимную связь между террористическими актами и пораженіями, понесенными революціоннымъ правительствомъ: 3 іюля 1793, говоритъ онъ, вандейцы наносятъ пораженіе республиканскому генералу Вестерману, другу Дантона, и 10-го іюля Дантона замѣняетъ Робеспьеръ въ Комитетѣ общественнаго спасенія; 13 іюля сдается австрійцамъ крѣпость Конде и Маратъ погибаетъ отъ руки Шарлоты Корде — а 17 іюля Конвентъ совершенно уничтожаетъ безъ выкупа всѣ крестьянскія повинности, оставшіяся отъ декретовъ предшествовавшихъ собраній. 23 іюля Майнцъ сдается пруссакамъ, а 28-го Конвентъ отдаетъ подъ судъ арестованныхъ жирондинцевъ. Въ этотъ же день сдается Валансьенъ, а 1-го авг. Конвентъ предаетъ суду Марію-Антуанету. Дѣла Франціи начинаютъ поправляться: англичане и австрійцы отказываются идти на Парижъ; 8 и 9 сент. французы одерживаютъ побѣду при Гондскутѣ и герцогъ Іоркскій снимаетъ осаду Дюнкеркена. «Но, говоритъ Оларъ, военное положеніе все еще опасно, и испанцы вторгаются въ департаментъ Восточныхъ Пиренеевъ — отсюда патріотическое возбужденіе, которое приводитъ къ страшному закону о «подозрѣваемыхъ», къ отдачѣ подъ судъ жирондинцевъ и къ аресту 75 близкихъ къ нимъ депутатовъ, къ офиціальной отсрочкѣ конституціи и къ объявленію революціоннаго правительства, т. е. террористическаго.
Итакъ, настоящіе виновники якобинскаго террора разыскались! Это кучка испанцевъ, которые прорвались черезъ границу и которыхъ живо прогнали изъ Франціи. Какъ будто если бы не эти фатальные испанцы, Робеспьеръ и компанія пощадили бы опасныхъ для нихъ жирондинцевъ и ненавистную королеву, и отказались бы отъ обновленія Франціи по своему рецепту? Конечно, политическая полемика многое извиняетъ, но все-таки непонятно упорство ученыхъ спеціалистовъ, которые все еще не хотятъ признать, что терроръ былъ неизбѣженъ въ революціи 1789 года; при условіяхъ, при которыхъ она совершилась, при господствовавшихъ у революціонеровъ идеяхъ и цѣляхъ и при людяхъ, которымъ удалось захватить путемъ террора деспотическую власть.
Что касается Тэна, то никакая софистика не умалитъ его заслугъ. Онъ выяснилъ сущность террора, почву, на которой онъ произросъ — сельскую муниципальную анархію — и сѣмена ея — въ идеяхъ тогдашняго общества. Онъ изобразилъ неизгладимыми чертами людей, которые были носителями террора. Онъ не брался писать повѣствовательную исторію революціи со всѣмъ аппаратомъ военныхъ и дипломатическихъ происшествій, преній въ законодательныхъ собраніяхъ, финансовыхъ операцій и пр. Онъ съ самаго начала поставилъ себѣ задачу дать философски-историческую оцѣнку ряда событій, измѣнившихъ судьбу его отечества и дѣйствующихъ своими послѣдствіями понынѣ. И онъ сдѣлалъ все, что можно было, по отношенію къ главному революціонному періоду 1789-94 года и господствовавшимъ въ то время, тѣсно связаннымъ между собою двумъ бичамъ — анархіи и террору.
* * *
Отъ защитника якобинцевъ трудно было ожидать справедливаго суда надъ Тэномъ. Оправдывая его, онъ бы осудилъ тѣхъ, за которыхъ вступается. И вотъ, Оларъ объясняетъ въ своей книгѣ «ошибки» и «заблужденія» Тэна мелкими мотивами и свойствами, недостойными великаго писателя,
Оларъ приписываетъ Тэну высокомѣріе ума, не позволявшее ему не знать, сомнѣваться. Онъ былъ увѣренъ, что онъ не можетъ не знать и импровизировалъ себѣ достовѣрность.
«Онъ любилъ литературную славу, и, кажется, любилъ ее выше всего. Его главною цѣлью, можетъ и не вполнѣ сознательно, было поражать читателя и заставлять его имъ восхищаться. Онъ такъ и сыплетъ антитезами, сюрпризами, красками. Это литературная пиротехника. Историческая истина приносится имъ, ежеминутно, въ жертву требованіямъ искусства.
«Несомнѣнно также, что Тэну не хватало терпѣнія. Для него было невозможно прочесть какой нибудь документъ до конца, спокойно, безпристрастно. Читая, онъ возмущается, бросаетъ чтеніе и воображаетъ себѣ конецъ, подъ вліяніемъ лихорадочной жажды писать, творить.
«Эта лихорадочность объясняетъ также искаженіе, извращеніе текстовъ и фактовъ, по крайней мѣрѣ въ тѣхъ случаяхъ, когда въ этомъ нѣтъ тенденціи. Если же, наоборотъ, Тэнъ искажаетъ или извращаетъ въ угоду какому нибудь своему тезису, то это оттого, что онъ одержимъ предвзятой мыслью, его увлекающей и имъ владѣющей.
«Но предвзятыя теоріи, преднамѣренность, лихорадочное нетерпѣніе, это еще не все. Приходится говорить о почти патологическомъ состояніи». Физически Тэнъ неспособенъ видѣть въ документахъ то, чего онъ въ нихъ не ищетъ. Какъ бы явственно, какъ бы вѣско, какъ бы поразительно ни было противоречащее ему свидѣтельство, его глаза его не видятъ. Документъ ему ничего не говоритъ; онъ одинъ говоритъ, и все время вмѣсто документа».