Тотъ же пріемъ примѣняетъ Оларъ и къ еще болѣе важному вопросу, чтобы ослабить удручающее впечатлѣніе, которое производитъ картина полной анархіи послѣ взятія Бастиліи. Тэнъ, заявляетъ Оларъ, «дѣйствуетъ и тутъ, какъ раньше, съ помощью фантастическихъ обобщеній. Изъ нѣсколькихъ десятковъ или, если хотите, нѣсколькихъ сотенъ мелкихъ (!) случаевъ безпорядка, онъ выводитъ, что смута охватила въ это время всю Францію». Оларъ приводитъ въ примѣръ городокъ Мёланъ, гдѣ, по удостовѣренію одного современника, старый порядокъ перешелъ въ новый безъ всякой смуты. Оларъ считаетъ нетруднымъ привести даже сотни примѣровъ подобной мирной эволюціи. — Это еще вопросъ, и то несомнѣнно, что страницы, на которыхъ Тэнъ изобразилъ погромы эпохи провозглашенія правъ человѣка и гражданина, нельзя будетъ вырвать изъ исторіи. Подобными же выходками противъ «злоупотребленія обобщеніями» (généralisations abusives) Оларъ старается парализовать ужасы террора у Тэна. Помимо гильотины, помимо неслыханнаго деспотизма Комитета общественнаго спасенія и его комиссаровъ, бичей тогдашнихъ мирныхъ жителей, были мѣстные революціонные комитеты съ полицейской и сыскной властью, состоявшіе изъ подонковъ населенія. Ботъ какъ къ нимъ относится Оларъ. Бъ Парижѣ, говоритъ онъ, было 48 революціонныхъ комитетовъ. Члены одного изъ нихъ были въ 1796 году (т. е. послѣ паденія Робеспьера) осуждены за кражи и лихоимство и публично выставлены на позоръ. «Слѣдуетъ ли видѣть въ нихъ невинныхъ жертвъ ненависти термидоріанцевъ? спрашиваетъ Оларъ. Требуетъ ли ихъ процессъ пересмотра? Я не знаю и Тэнъ не ставитъ даже этого вопроса. Положимъ, что они были виновны. Но справедливо ли заодно съ Тэномъ видѣть въ этомъ комитетѣ «полный образчикъ», съ помощью котораго мы можемъ «представить себѣ» остальные 47? Среди всѣхъ несправедливыхъ обобщеній у Тэна, не знаю, не есть ли это самое несправедливое?» Переходя къ комитетамъ провинціальнымъ, Оларъ понижаетъ тонъ и признаетъ, что они столько же содѣйствовали торжеству революціи, сколько сдѣлали ее ненавистной. Среди нихъ Тэну удалось найти одинъ, Нантскій, относительно котораго «подробное обслѣдованіе дало возможность наблюдать въ одномъ и томъ же гнѣздѣ всѣ виды этой породы съ ихъ наклонностями, всѣ 12 или 15 видовъ якобинскихъ осъ, изъ которыхъ каждая грызла то, что ей было по вкусу, каждая имѣла свой любимый предметъ грабежа. Здѣсь въ одной залѣ были собраны образчики, которые въ остальной Франціи можно было встрѣтить только по-одиночкѣ». Еще важнѣе, что «нигдѣ, ни въ печатныхъ, ни въ рукописныхъ документахъ Тэнъ не встрѣтилъ революціоннаго комитета, который въ одно и то же время былъ бы «террористиченъ и честенъ». Оларъ противъ этого ничего не въ состояніи возразить, онъ даже приводитъ самъ просьбу комиссара Конвента Менье къ одному провинціальному администратору указать ему «дюжину чистыхъ республиканцевъ, людей съ принципами (hommes de moeurs) и честныхъ» — слова, которыхъ нѣтъ у Тэна. И послѣ всего этого Оларъ повторяетъ свое голословное сѣтованіе на тотъ же и столь же несправедливый способъ обобщенія у Тэна по отношенію къ революціоннымъ комитетамъ въ провинціи. Этотъ легчайшій способъ критики — простое отрицаніе — Оларъ противопоставляетъ фактамъ, научно установленнымъ, искусно сгруппированнымъ, блестяще освѣщеннымъ!
Этотъ же способъ онъ противопоставляетъ и самому капитальному вкладу, внесенному Тэномъ въ исторію революціи - характеристикѣ якобинцевъ и выясненію ихъ политической роли. Никогда еще якобинцы не были изображены психологически такъ мѣтко, какъ у Тэна; никто еще не сумѣлъ подобно ему раскрыть въ душѣ якобинца внутреннюю пружину революціи. Оларъ самъ очень вѣрно передалъ содержаніе первой главы Тэна о якобинцахъ словами: — «изображеніе партіи, которая, эксплоатируя народныя страсти, образуетъ собою нелегальное правительство, 6-бокъ съ правительствомъ легальнымъ и, становясь на мѣсто послѣдняго, когда оно стало немощнымъ, въ концѣ, въ свою очередь становится легальнымъ».
Опредѣливши сущность якобинской партіи, Тэнъ объясняетъ ея отличительныя черты, составлявшія ея силу. Эта партія становится сектой съ помощью догмата народовластія, и политической шайкой (faction) благодаря общности цѣли — захватъ государственной власти.
И несмотря на все это Оларъ заявляетъ, что онъ «съ своей стороны никогда не встрѣчалъ въ исторіи якобинскаго типа», и потому ничего о немъ не скажетъ. Онъ настолько отрицаетъ особенность якобинскаго типа, что даже утверждаетъ, будто якобинская организація была организаціей не партіи, но «организаціей всей революціонной Франціи» (стр. 126).
Олару не мѣшало бы просмотрѣть хотя бы появившіеся уже послѣ смерти Тэна мемуары графини де-Шатене. Онъ убѣдился бы въ томъ, какъ отчетливо современники «якобинцевъ» умѣли ихъ отличать отъ всего остального населенія. Но Оларъ поставилъ себѣ задачею утвердить въ исторіи ту догму, во славу которой онъ написалъ свою «политическую исторію революціи», а именно, что якобинцы были спасителями Франціи и дѣйствовали въ интересахъ французскаго народа. «Народъ — это мы» было лозунгомъ всѣхъ демократическихъ партій, стремившихся захватить власть надъ народомъ. То же самое утверждали и якобинцы и повторяютъ за ними ихъ поклонники. Но если якобинцы тождественны съ французскимъ народомъ, то почему якобинское правительство нашло нужнымъ отмѣнить принятую народомъ демократическую конституцію? Почему французскій народъ такъ скоро сбросилъ съ себя якобинское иго?
Оларъ возражаетъ Тэну, что со времени объявленія правъ гражданина, всѣ приверженцы революціи держались принципа народовластія, такъ что этотъ догматъ не составлялъ особенности якобинцевъ. Да, но только якобинцы выводили изъ него свое право терроризовать народъ и деспотически властвовать надъ нимъ. Оларъ справедливо замѣчаетъ, что книга Тэна о якобинцахъ «очень трудно поддается критикѣ», но онъ невѣрно объясняетъ это двусмысленнымъ употребленіемъ названія «якобинцевъ», которое онъ приписываетъ Тэну. Оларъ разумѣетъ въ данномъ случаѣ двоякій смыслъ названія «якобинецъ», придуманный не Тэномъ, а установленный исторіей. Названіе членовъ якобинскаго клуба стало прозвищемъ цѣлой партіи, особымъ политическимъ кличемъ. Были якобинцы, какъ, напр, Дантонъ, которые состояли членами клуба кордельеровъ. Заслуга Тэна заключается въ томъ, что онъ съ помощью психологическаго анализа установилъ понятіе якобинца въ болѣе обширномъ смыслѣ, какъ политическаго типа, независимо отъ случайной принадлежности къ якобинскому клубу.
Сбивчивость вноситъ въ это понятіе не Тэнъ, а самъ Оларъ, который по поводу якобинцевъ Тэна толкуетъ о якобинцахъ перваго наслоенія, т. е. о первоначальныхъ) членахъ якобинскаго клуба въ Парижѣ, какъ извѣстно, совершенно измѣнившагося въ своемъ составѣ и настроеніи. Парижскіе якобинцы, говоритъ Оларъ, скорѣе слѣдовали за общественнымъ мнѣніемъ, чѣмъ создавали его; никогда они его не опережали. Пока существовала монархія, они были монархистами». Оларъ даже считаетъ возможнымъ приписывать имъ (comme nous dirions) оппортунизмъ. Но что же противоположнѣе оппортунизму, какъ не фанатизмъ якобинцевъ, оставившій такой глубокій слѣдъ въ якобинской легендѣ, которой держится Оларъ?
Оларъ оканчиваетъ эту главу заявленіемъ: «Итакъ, нѣтъ ничего вѣрнаго, ничего солиднаго въ обобщеніяхъ Тэна относительно якобинцевъ». Наоборотъ, нѣтъ обобщенія болѣе ложнаго, чѣмъ обобщеніе Олара, отождествляющаго якобинцевъ революціи съ французскимъ народомъ.
Рис. 32. Королева Марія-Антуанета въ тюрьмѣ подъ присмотромъ якобинца