«Душа изнемогаетъ подъ тяжестью сладкаго упоенія при видѣ цѣлаго народа, возвратившагося къ кроткимъ чувствамъ первобытнаго братства» и французы, прибавляетъ къ этому Тэнъ, болѣе веселые, болѣе дѣти, чѣмъ теперь, предаются безъ задней мысли своимъ инстинктамъ общественности, симпатіи и экспансивности.
Въ этомъ состояніи возбужденія не отличаютъ фразъ отъ искренности, лжи отъ правды, парада отъ серьезнаго дѣла. Федерація становится оперой, которая разыгрывается на улицѣ. Въ Безансонѣ при возвращеніи федератовъ изъ Парижа съ знаменемъ свободы ихъ встрѣчаютъ сотни «молодыхъ гражданъ» отъ 12 до 14 лѣтъ, въ національныхъ мундирахъ съ саблей въ рукахъ. Три дѣвочки отъ 11 до 13 лѣтъ и два мальчика 9 лѣтъ произносятъ каждый «пламенную рѣчь, дышащую патріотизмомъ», затѣмъ дѣвица 14 лѣтъ, возвышая голосъ и указывая на знамя, привѣтствуетъ въ своей рѣчи по очереди Собраніе, депутатовъ, національную гвардію, мэра, коменданта — и сцена заканчивается баломъ.
Таковъ обычный конецъ: вездѣ мужчины и женщины, дѣти и взрослые, простолюдины и господа, начальники и подчиненные пляшутъ, какъ въ послѣднемъ актѣ театральной пасторали. «Въ Парижѣ», пишетъ очевидецъ, «я видѣлъ кавалеровъ ордена св. Людовика и аббатовъ, пляшущихъ на улицѣ съ представителями своего департамента. На Марсовомъ полѣ въ день федераціи, несмотря на дождь, который льетъ ручьями, первые пришедшіе начинаютъ плясать; слѣдующіе присоединяются къ нимъ и образуютъ хороводъ, захватывающій половину Марсова поля. Триста тысячъ зрителей отбиваютъ ладошами тактъ. И въ послѣдующіе дни пляшутъ по улицамъ и на Марсовомъ полѣ.
«Въ Турѣ на подобномъ праздникѣ около 4 часовъ вечера офицеры и солдаты въ перемежку, подъ вліяніемъ невольнаго припадка безумной веселости, начинаютъ бѣгать но улицамъ съ саблями на-голо, другіе пляшутъ съ криками: «да здравствуетъ король! да здравствуетъ народъ!», бросая вверхъ шляпы и заставляя плясать съ ними всѣхъ встрѣчныхъ. Не станемъ описывать всѣ ихъ проказы, но отмѣтимъ отзывъ очевидца: никто при этомъ не былъ оскорбленъ и избитъ, хотя почти все было пьяно».
Однако не всегда это дикое веселье проходило такъ безобидно. Въ Орлеанѣ, послѣ того, какъ національная милиція плясала, вечеромъ на городской площади, множество добровольцевъ бѣгали по городу съ барабаннымъ боемъ и крича, что есть мочи, что нужно уничтожить аристократію, повѣсить на фонарѣ поповъ и аристократовъ. Они врываются въ кофейни съ бранью, выгоняютъ оттуда публику и забираютъ проходящаго мимо дворянина за то, что онъ не кричалъ такъ громко, какъ они, и на ихъ ладъ. Они его едва не повѣсили.
Таковъ, — говоритъ Тэнъ, — плодъ чувствительности и философіи XVIII вѣка; люди думали, что для учрежденія на землѣ идеальнаго общества, чтобы утвердить на землѣ свободу, справедливость и счастье, достаточно сердечнаго порыва и волевого напряженія. Они испытали этотъ сердечный порывъ и сдѣлали все, къ чему были способны, т. е. проявили цѣлый потокъ увѣреній и фразъ, показное братство, накипь чувствъ, которыя выдыхаются по мѣрѣ ихъ обнаруженія.
Такимъ образомъ чувствительность и философствованіе XVIII вѣка заключились веселіемъ, которое продолжалось только нѣсколько дней и послѣ котораго наступило деспотическое царство грубыхъ инстинктовъ. Нельзя безнаказанно увѣрять людей, что для нихъ наступилъ милленіумъ; — они тотчасъ хотятъ имъ насладиться и не выносятъ разочарованія въ своихъ ожиданіяхъ. Вслѣдствіе этого Франція представляла странное зрѣлище въ теченіе трехъ лѣтъ, слѣдовавшихъ за взятіемъ Бастиліи. Всѣ рѣчи были преисполнены филантропіей и всѣ законы отмѣчены симметріей; всѣ же дѣйствія отличались насиліемъ и произволомъ, и въ жизни господствовала полная безурядица; издали Францію можно было принять за царство философіи, — вблизи же она представляла варварское распаденіе (dislocation) карловингской эпохи.
Демократія, господствовавшая въ Національномъ собраніи, была всесильна противъ короля и привилегированныхъ сословій, пока она давала себя нести народной волнѣ; но сила, пріобрѣтенная Національнымъ собраніемъ, была непрочная, она была основана на сочувствіи общественнаго мнѣнія и народныхъ массъ; дѣйствительная же власть была въ рукахъ толпы. Это безсиліе Національнаго собранія ясно сознавалось еще въ то время: «Что такое въ сущности демократія для массы народа (pour le fond de la nation)», — восклицаетъ графъ Ривароль, еще задолго до окончанія конституціи 1791 года, — «какъ не возможность кормиться, не работая и не платя податей. Пусть Національное собраніе завтра попытается установить порядокъ, заставитъ уважать законы и наказывать злодѣевъ, потребуетъ податей сообразно нуждамъ — и оно будетъ побито каменьями!»{45}.
«Великій опытъ, — по выраженію Тэна, — производился въ то время надъ человѣческимъ обществомъ; вслѣдствіе ослабленія тѣхъ обычныхъ связей, которыя его сдерживаютъ, можно было измѣрить силу постоянныхъ инстинктовъ, подрывающихъ его. Они всегда присущи массѣ, эти инстинкты, даже въ спокойное время, но мы ихъ не замѣчаемъ, потому что они подавлены. Какъ скоро давленіе прекращается, ихъ вредъ обнаруживается подобно водѣ, несущей барку и проникающей въ нее, какъ только окажется щель, — для того, чтобы все потопить».
«Человѣческая воля, — говоритъ Тэнъ въ другомъ мѣстѣ, — состоитъ изъ двухъ слоевъ: — одинъ слой на поверхности, и люди его сознаютъ; другой находится на глубинѣ, до которой не достигаетъ сознаніе; первый слой тонокъ и неустойчивъ, какъ сыпучій песокъ, второй — твердъ и проченъ, какъ скала, и на него не имѣютъ вліянія фантазія и волненія людей»... Въ 1789 году этотъ верхній слой состоялъ изъ идей и чувствъ, навѣянныхъ культурой XVIII вѣка; изъ стремленій къ свободѣ и братству, изъ намѣренія осуществить справедливость и счастье на землѣ. Нижній же слой состоялъ изъ прирожденныхъ животныхъ инстинктовъ, изъ привычекъ и предразсудковъ, выработанныхъ въ теченіе четырнадцати вѣковъ административнымъ гнетомъ. Крестьяне остаются при прежнемъ невѣжествѣ, прежнемъ недовѣріи и сохраняютъ старинную злобу. Они — люди и ихъ желудокъ требуетъ ежедневной пищи; у нихъ есть воображеніе — и когда хлѣбъ становится рѣдокъ, они боятся голода. Они предпочитаютъ сохранить свои деньги, чѣмъ давать ихъ; а потому они возстаютъ противъ самыхъ законныхъ требованій государства и частныхъ лицъ; они охотно завладѣваютъ общественнымъ достояніемъ, когда оно плохо защищено; наконецъ, они склонны думать, что жандармы и собственники вредны, тѣмъ болѣе, что имъ это твердятъ каждый день въ теченіе цѣлаго года.