Les Vertus Humaines ont leur délire.
Mably. Oeuvres Comp. T. XV, p. 255.
Въ 1787 году, за два года до революціи, передъ королевской академіей "Надписей" было произнесено, въ память одного изъ, знаменитыхъ писателей того времени, похвальное, начинавшееся слѣдующимъ образомъ: "Пятнадцать вѣковъ весь міръ былъ подернутъ густымъ мракомъ; всякій свѣтъ погасъ; источники нравственности были отравлены;" подъ именемъ политики чествовалось искусство порабощать и обманывать людей; это пагубное искусство было облечено въ точныя формулы, и развращенные писатели научали честолюбцевъ быть несправедливыми по принципу и систематично коварными. Если нѣкоторыя личности силою своего генія и поднимались надъ всеобщимъ развратомъ, то они не были въ состояніи исправить свой вѣкъ, и всѣ ихъ планы погибали вмѣстѣ съ ними. Честолюбіе продолжало вводить насъ въ заблужденіе. Открытіе новаго міра, торговля, художества доставили намъ новыя богатства и, вмѣстѣ съ тѣмъ, вызвали среди насъ лишнія потребности и новые пороки. Народы, прежде искавшіе себѣ славы въ честолюбивыхъ затѣяхъ и завоеваніяхъ, теперь стали искать счастья въ удовлетвореніи своего корыстолюбія и въ наслажденіи роскошью; всякая мѣра была забыта; золото сдѣлалось божествомъ для Европы; добродѣтель превратилась въ пустой звукъ, а честные нравы, преданные забвенію, стали предметомъ презрѣнія и насмѣшки. Но среди насъ явился человѣкъ, воспитанный на твореніяхъ классиковъ, который нашелъ въ нихъ слѣды того небеснаго идеала, той нравственной красоты, самое чутье которыхъ мы утратили; одинъ изъ первыхъ между новыми писателями онъ раскрылъ намъ тѣсную связь между этикой и политикой, доказалъ, что нравы составляютъ источникъ и основаніе общественнаго благополучія; онъ призывалъ всѣхъ людей и всѣ общества усвоить себѣ эту простую и возвышенную въ своей простотѣ идею. Вся его жизнь, всѣ его сочиненія, написанныя въ теченіе сорока лѣтъ, были посвящены развитію этой полезной и плодотворной истины. Свои положенія онъ доказывалъ опытомъ всѣхъ вѣковъ и примѣромъ всѣхъ народовъ; все, что онъ писалъ, было проникнуто строгимъ единствомъ, не скажу системы, но ученія, отъ котораго онъ никогда не удалялся". Принципы его были опредѣленны; онъ упорно держался за нихъ, никогда не колеблясь и не блуждая по капризу модныхъ мнѣній. Онъ высказывалъ суровыя истины и заявлялъ ихъ не только сильно и энергично, но иногда и съ рѣзкостью, которая есть ничто иное, какъ негодованіе добродѣтели, раздражающейся при видѣ пороковъ и несправедливостей; и, тѣмъ не менѣе, въ нашъ вѣкъ, до крайней степени легкомысленный и развращенный, онъ находилъ друзей и читателей. Таковъ былъ мудрый и добродѣтельный человѣкъ, память котораго мы собрались почтить" {Brizard Eloge Historique de Mably.}.
Кому воздавалъ ораторъ такую торжественную похвалу? Кого разумѣлъ онъ изъ тѣхъ философовъ XVIII вѣка, которые новизной своихъ идей прославились во всей Европѣ и были почитаемы, какъ благодѣтели человѣчества? Большинство современныхъ читателей, даже въ самой Франціи, затруднилось бы теперь угадать имя писателя, за которымъ признавалась такая культурная роль, и пришло бы даже въ нѣкоторое недоумѣніе, узнавши, что предметомъ высокопарной рѣчи былъ аббатъ Габріель Бонно де-Мабли.
Между тѣмъ, немного можно указать писателей, которые стояли такъ высоко въ общественномъ мнѣніи Франціи и образованной европейской публики и которые пользовались, въ свое время, такимъ нравственнымъ и ученымъ авторитетомъ въ глазахъ людей самыхъ различныхъ взглядовъ и положеній, какъ именно Мабли. Онъ былъ предметомъ восторженнаго поклоненія въ кружкахъ, мечтавшихъ о всеобщемъ благоденствіи на основаніи нравственнаго перерожденія и переустройства общества; такъ, къ числу самыхъ горячихъ поклонницъ его принадлежала герцогиня д'Анвиль, въ салонѣ которой встрѣчались самые передовые люди дореволюціонной эпохи, и развивались самыя радикальныя теоріи; гдѣ, напримѣръ, молодой Бареръ, будущій докладчикъ комитета общественнаго спасенія, встрѣчалъ Кондорсе, Джеферсона и Лафайета и много наслушался объ американцахъ и ихъ усовершенствованной конституціи {Mémoires de Barère I, 376. Герцогиня д'Анвиль была матерью герцога де-Ларошфуко, прославившагося своей ультра-либеральной дѣятельностью въ учредительномъ собраніи; она имѣла несчастіе быть свидѣтельницей его ужасной смерти въ Жизорѣ отъ рукъ толпы, подстрекаемой эмиссарами парижской коммуны, произведшей сентябрскія убійства.}. По настоянію вліятельной герцогини и на ея деньги, академія устроила конкурсъ для похвальнаго слова въ память Мабли. въ этомъ конкурсѣ, кромѣ аббата Бризара, принялъ участіе и извѣстный въ свое время историкъ Левекъ, слово котораго менѣе патетично, но болѣе богато свѣдѣніями о Мабли и критическими сужденіями о его ученой дѣятельности. Къ Мабли, такъ же какъ и къ Руссо, обратились польскіе магнаты съ просьбой составить проектъ государственнаго устройства для ихъ страны. При французскомъ дворѣ думали поручить ему воспитаніе дофина; а самъ Людовикъ XVI такъ почиталъ Мабли, что, еще въ 1792 году, желая поблагодарить одного преданнаго ему публициста за представленный имъ проектъ, отозвался о послѣднемъ, какъ объ образцѣ политики и философіи, "который сдѣлалъ бы честь самому Мабли".
Странный контрастъ съ этимъ всеобщимъ сочувствіемъ къ Мабли въ XVIII вѣкѣ представляетъ теперешнее невниманіе къ нему со стороны его соотечественниковъ {До сихъ поръ, кромѣ упомянутыхъ двухъ похвальныхъ словъ и небольшой статьи въ Biographie Universelle, не существуетъ ни одного изслѣдованія о жизни и сочиненіяхъ писателя, славу котораго конвентъ постановилъ увѣковѣчить гробницей въ Пантеонѣ. }. Винить за это слѣдуетъ, конечно, прежде всего историковъ литературы и политическихъ теорій въ XVIII вѣкѣ, которые обыкновенно довольствуются тѣмъ, что изучаютъ произведенія и направленія только главныхъ дѣятелей въ умственномъ движеніи прошлаго вѣка, едва касаясь остальныхъ писателей. Такъ, напримѣръ, Вильменъ, а въ наше время Лоранъ, посвятившіе по нѣсколько томовъ критикѣ литературы XVIII вѣка, оба ограничились знакомствомъ съ самой незначительной частью произведеній Мабли и потому говорятъ о немъ вскользь. Слѣдствіемъ такого отношенія къ дѣлу со стороны изслѣдователей является недостаточное знакомство публики съ духовной исторіей французскаго общества въ томъ вѣкѣ, который подготовилъ революцію, и поверхностное представленіе какъ о причинахъ этого переворота, такъ и объ идеяхъ, игравшихъ въ немъ главную роль.
Особенно ощутителенъ въ генетической исторіи революціи пробѣлъ, который обусловливается въ ней невниманіемъ къ литературной дѣятельности Мабли. Современный историкъ, конечно, не присоединится къ восторженному отзыву Бризара, даже отбросивъ риторическую его форму; но, расходясь съ авторомъ похвальной рѣчи въ оцѣнкѣ его друга и въ самыхъ мотивахъ оцѣнки, онъ, все-таки, долженъ будетъ отвести аббату Мабли одно изъ самыхъ видныхъ мѣстъ въ культурной исторіи Франціи и въ литературѣ революціонныхъ идей. Не разъ дѣлались попытки указать, какимъ образомъ отразились на рѣчахъ и дѣйствіяхъ революціоннаго поколѣнія идеи того или другаго изъ главныхъ вождей литературнаго движенія въ XVIII вѣкѣ. Но исторія революціи представляетъ намъ еще и такія черты и явленія, которыя нельзя отнести къ вліянію Монтескье, энциклопедистовъ или Руссо, и на которыхъ отражаются непосредственно и ярко образъ мысли Мабли и кругъ идей, въ которыхъ онъ вращался. Вліяніе Мабли, или, по крайней мѣрѣ, соотвѣтствіе между его доктриной и событіями, проходитъ черезъ всю эпоху французской революціи.
Всѣмъ до нѣкоторой степени извѣстно, какимъ революціоннымъ ферментомъ сдѣлалась идея народовластія, которой Руссо придалъ такой конкретный, матеріальный смыслъ; какъ сильно содѣйствовала возбужденію страстей его чувствительная идеализація народныхъ массъ; но та политическая формула, основанная на идеѣ господства законодательной власти надъ исполнительной, которая послужила рычагомъ къ сверженію стараго порядка и опредѣлила характеръ и все дальнѣйшее развитіе французской царствующей демократіи, была, какъ мы увидимъ ниже, высказана Мабли еще за 20 лѣтъ до революціи. Господство этой формулы обнимаетъ эпоху національнаго собранія, а также и законодательнаго; она сначала послужила средствомъ для мирнаго уничтоженія монархіи путемъ законодательныхъ или конституціонныхъ мѣръ, затѣмъ, при второмъ собраніи, для неконституціоннаго, насильственнаго устраненія ея.
Время конвента было торжествомъ политической теоріи, низведшей исполнительную власть на степень подчиненнаго орудія закона, воплощаемаго въ народномъ собраніи, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, было эпохой испытанія и практической провѣрки этой теоріи, формулированной аббатомъ Мабли; но въ исторіи конвента мы встрѣчаемся, кромѣ того, съ другой, совершенно различной, стороной ученія этого теоретика-моралиста. Относительно эпохи конвента и властвовавшихъ въ немъ якобинцевъ до сихъ поръ распространены не только въ обществѣ, но и между спеціалистами изумительныя недоразумѣнія. Недавно переведена на русскій языкъ книга одного англійскаго ученаго, гдѣ говорится "объ очистительномъ огнѣ якобинства", о томъ, что "бѣшеный потокъ соціальной энергіи, въ которой якобинцы затопили Францію, былъ столько же необходимъ для нея, сколько потокъ варваровъ былъ необходимъ для перерожденія римской имперіи". Слова эти, подтверждаютъ, что самый рѣшительный позитивизмъ въ философіи не спасаетъ писателя отъ не научныхъ сужденій и легкомысленныхъ аналогій, какъ это случилось съ ученымъ Морлеемъ, которому принадлежитъ приведенное мнѣніе {Морлей. Дидро и энциклопедисты. Перев. Невѣдомскаго, стр. 251--2.}. Въ основаніи французскаго якобинства лежало глубокое противорѣчіе, которое неизбѣжно должно было довести его представителей до самоистребленія и корни котораго можно прослѣдить въ предшествующей литературѣ. Согласные между собой въ политическомъ радикализмѣ и стремленіи къ диктатурѣ, дружно прибѣгая къ однимъ и тѣмъ же средствамъ для истребленія своихъ противниковъ, якобинцы совершенно расходились между собой въ соціальныхъ и этическихъ идеалахъ. То былъ, съ одной стороны, фанатизмъ безвѣрія и матеріалистическаго благополучія, съ другой -- фанатизмъ доктринерной этики, основанной на религіозно-философскомъ началѣ и на принципахъ стоическомъ и аскетическомъ. Корни послѣдняго направленія, насколько оно высказалось въ революціи, идутъ отъ Руссо и преимущественно отъ Мабли. Если можно говорить въ виду безнравственныхъ средствъ и результатовъ о нравственной струѣ среди якобинства, то это должно относиться только къ тому направленію его, главнымъ, хотя и не самымъ благороднымъ, представителемъ котораго явился Робеспьеръ. Чтобы правильно судить о нравственномъ и практическомъ значеніи этого направленія, нужно оторвать его отъ примѣси случайныхъ условій и личнаго элемента въ исторіи якобинства, а для этого всего удобнѣе разсмотрѣть его въ сочиненіяхъ Мабли.
Съ идеями Мабли мы встрѣчаемся еще и въ ту эпоху революціи, когда началъ происходить обратный политическій процессъ и исполнительная власть стада, съ своей стороны, предписывать законъ представителямъ народа -- во время директоріи: единственная чисто соціалистическая вспышка въ прошломъ вѣжѣ -- заговоръ Бабёфа, является попыткой практически осуществить идеалъ, всего обстоятельнѣе и реальнѣе изображенный въ сочиненіяхъ Мабли.