Произведенія этого писателя, впрочемъ, представляютъ намъ не одинъ только отвлеченно-научный интересъ; они важны не только для знакомства съ идеалами XVIII вѣка и съ исторіей революціи. Вторая половина нашего вѣка снова выдвинула на первый планъ проблемы, которыми преимущественно занимался Мабли.
Вопросъ объ отношеніи этики къ политикѣ, нравственныхъ началъ въ положительному законодательству возбуждается вновь и требуетъ особенно тщательнаго вниманія въ русской публицистикѣ. Вопросъ этотъ можно назвать вѣчнымъ, т.-е. не допускающимъ никакой абсолютной формулы: политика и этика представляютъ самостоятельныя области; но границы ихъ смежны и могутъ быть передвигаемы въ ту или въ другую стороны; всякое практическое разрѣшеніе "относящихся сюда вопросовъ должно быть поставлено въ зависимость отъ историческихъ и экономическихъ условій страны и отъ нравственной и политической зрѣлости даннаго общества. Но именно потому, что этика и политика смежны, всегда будутъ люди, которые станутъ искать разрѣшенія политическихъ и нравственныхъ вопросовъ въ отождествленіи политики и этики. Неясное отношеніе къ этому вопросу есть основная ошибка той экономической школы, которая вполнѣ справедливо не желаетъ разсматривать человѣческое общество только съ точки зрѣнія хозяйственнаго производства, но дѣлаетъ отсюда неправильный выводъ, что экономическая наука должна исходить отъ этическихъ требованій. Всякій, кто искалъ въ сочиненіяхъ ученыхъ представителей этическаго соціализма отвѣта на свои недоумѣнія, согласится, что въ нихъ нигдѣ нельзя найти ни точнаго представленія объ этикѣ, ни удовлетворительнаго опредѣленія ея, и что поэтому всѣ практическіе выводы, построенные на такомъ шаткомъ основаніи, должны оказаться сбивчивыми и неприловимыми въ жизни. У диллетантовъ же этого направленія неизбѣжная смутность понятій, проистекающая отъ неопредѣленности началъ, высказывается иногда очень наглядно въ полномъ противорѣчіи выводовъ и положеній, когда они, напримѣръ, взываютъ въ христіанству, какъ въ опорѣ соціалистическихъ ученій, или на нравственномъ требованіи любви къ ближнему основываютъ принудительную государственную политику въ юридической и финансовой области.
Для выясненія такихъ недоразумѣній можемъ быть особенно полезно изученіе теоріи Мабли, такъ какъ у этого писателя вопросъ разсмотрѣнъ безъ всякихъ околичностей и недомолвокъ, сведенъ къ основнымъ принципамъ и послѣдовательно проведенъ до практическихъ требованій отъ политики, которыя и могутъ служить провѣркой всему ученію.
Недостаточная оцѣнка роди Мабли въ умственномъ движеніи, подготовившемъ и направлявшемъ революцію, объясняется, кромѣ рутиннаго способа изученія XVIII столѣтія, отчасти и положеніемъ Мабли среди своего вѣка. Онъ не примкнулъ ни въ одной изъ вліятельныхъ литературныхъ партій той эпохи и относился болѣе или менѣе критически, и даже отрицательно, ко всѣмъ господствовавшимъ тогда направленіямъ. Онъ, можно сказать, находился въ полной оппозиціи во всему своему времени и не скрывалъ своего презрѣнія въ вѣку болтовни и парадоксовъ (du rabachage et du paradoxe), который признавалъ за собой право "называться вѣкомъ просвѣщенія" {Mably. Du Développement, des Progrès et des Bornes de la Raison. Oeuvres. Ed. Paris, an III, t. XV, p. 8.}.
Какъ суровый моралистъ и соціальный реформаторъ, желавшій, путемъ упрощенія нравовъ и равенства, довести человѣчество до общенія имущества и общаго благоденствія, Мабли возмущался современнымъ ему аристократическимъ обществомъ, затонувшимъ "въ роскоши и въ порокахъ"; но не менѣе глубокая бездна отдѣляла его отъ господствующаго оппозиціоннаго теченія, которое присвоило себѣ исключительное названіе философіи и написало на своемъ знамени: просвѣщеніе и прогрессъ. Мабли ставилъ ему въ упрекъ отсутствіе нравственныхъ принциповъ, непониманіе различія между добромъ и зломъ, матеріалистическіе инстинкты и стремленіе къ чувственному благополучію, а потому онъ не хотѣлъ признавать "великими философами сотню мелкихъ людей, которымъ онъ почти принужденъ отказать въ здравомъ смыслѣ".
Отношеніе Мабли къ раціоналистическому и отрицательному движенію, изъ котораго вышли энциклопедисты всего лучше опредѣляется его отношеніемъ къ патріарху XVIII вѣка, о моторомъ имъ часто, и всегда очень рѣзко, говоритъ въ своихъ сочиненіяхъ. Взаимное нерасположеніе Мабли и Вольтера объясняютъ ихъ тщеславнымъ самолюбіемъ: Мабли вступился за одного мелкаго литератора, котораго Вольтеръ осмѣялъ; раздраженный этимъ вмѣшательствомъ, Вольтеръ задѣлъ въ стишкахъ самого Мабли,-- но этого анекдотическаго факта вовсе не нужно для объясненія ихъ отношеній. Для Мабли все должно было быть противно въ Вольтерѣ,-- какъ убѣжденія, такъ и способъ распространенія ихъ, какъ литературные пріемы, такъ и личные вкусы владѣльца Ферне. Вольтеръ былъ въ глазахъ Мабли самымъ виднымъ представителемъ тѣхъ "софистовъ", которые развращаютъ нравственные инстинкты людей, ставя имъ ложныя цѣли и возбуждая въ нихъ дурныя страсти. Какъ человѣкъ строгихъ убѣжденій, изъ-за нихъ покинувшій почетную карьеру, Мабли смотрѣлъ съ презрѣніемъ на искусство фернейскаго философа, который умѣлъ идти во главѣ революціоннаго движенія и, въ то же время, быть въ дружбѣ съ коронованными особами и даже писать стихи въ честь г-жи Дюбари. Мабли иронически восклицаетъ: "Сколько разныхъ лицъ представляетъ изъ себя Вольтеръ, чтобы насъ поучать! Никогда почти не бывая самимъ собой, онъ является то богословомъ, то философомъ, китайцемъ, придворнымъ священникомъ короля прусскаго, индійцемъ, атеистомъ, деистомъ; да чѣмъ онъ не бывалъ? Онъ пишетъ для людей всякаго рода, даже такихъ, для которыхъ шутка или каламбуръ болѣе убѣдительны, чѣмъ разумный доводъ". Будучи не только ученымъ историкомъ, но и критикомъ, о чемъ свидѣтельствуетъ замѣчательное изслѣдованіе о древней и современной исторіографіи, Мабли имѣлъ въ этомъ сочиненіи {De la Manière d'Ebrire l'Histoire, р. 348--347, 440--480.} особенно много поводовъ осуждать Вольтера.
Всего болѣе онъ укоряетъ его за непониманіе взаимной связи человѣческихъ страстей и пороковъ. Знаменитый "Очеркъ нравовъ", представляющій собой одинъ изъ первыхъ опытовъ философской исторіи съ точки зрѣнія просвѣтительнаго направленія XVIII вѣка, именно за это направленіе оцѣнивается аббатомъ Мабли весьма строго. Отсутствіе нравственной точки зрѣнія повлекло за собой, по мнѣнію Мабли, сбивчивость понятій и противорѣчія въ сужденіяхъ историка: "поэтому онъ въ одной главѣ макіавелистъ, въ другой -- восхваляетъ честность; ревностный поклонникъ роскоши, онъ глумится надъ правительствами, которыя издавали законы для ограниченія ея, а въ другомъ мѣстѣ говоритъ, что швейцарцамъ были неизвѣстны науки и искусства, порождаемыя роскошью, но что они были мудры и счастливы. Разумныя сужденія, которыя онъ иногда нечаянно высказываетъ, служатъ только доказательствомъ того, какъ онъ мало вникаетъ въ дѣло. Въ его сочиненіяхъ можно найти только полуистины, которыя становятся заблужденіями, потому что онъ даетъ имъ слишкомъ мало или слишкомъ много вѣса. Ни въ чемъ онъ не соблюдаетъ справедливой мѣры, ничто не изображено у него настоящими красками".
И самъ Мабли такъ сильно увлекался политическими тенденціями, что совершенно извратилъ политическій смыслъ -нѣкоторыхъ эпохъ, о которыхъ писалъ; но, при всемъ этомъ, онъ былъ ученымъ изслѣдователемъ и трудолюбиво разрабатывалъ свой научный матеріалъ. Понятно, какъ ему должны были быть антипатичны та легкость работы, та самоувѣренность, замѣняющая ученость начитанностью, которыми такъ отличался Вольтеръ. Мабли нерѣдко пользуется случаемъ, чтобы сорвать съ своего противника маску учености: такъ, напримѣръ, онъ доказываетъ, что Вольтеръ или не читалъ, или не понималъ капитуляріевъ Карла Великаго, на которые ссылается; въ другомъ случаѣ, Мабли осуждаетъ Вольтера за то, что послѣдній наполнилъ исторію Карла XII совершенно ненужными свѣдѣніями,-- опустивъ существенное, "такъ что герой дѣйствуетъ неизвѣстно изъ-за чего, а авторъ слѣдуетъ за нимъ, какъ помѣшанный, который гоняется за другимъ помѣшаннымъ"; въ совершенное уже негодованіе приходитъ Мабли отъ исторической критики Вольтера, доказывавшаго, напримѣръ, неправдоподобность преданія о Лукреціи посредствомъ такого аргумента, который Мабли справедливо называетъ "плохой шуткой, позорной для истерика". Циническія выходки Вольтера неподдѣльно возмущали Мабли; это единственный изъ извѣстныхъ французахъ писателей XVIII вѣка, у котораго не встрѣчается ничего подобнаго; но не одинъ только цинизмъ въ мысляхъ или выраженіяхъ Вольтера оскорблялъ Мабли. Онъ признавалъ вообще недостойной серьезнаго историческаго повѣствованія забавную шутку, которой Вольтеръ владѣлъ съ такой неподражаемой граціей. "Я могъ бы простить ему,-- говоритъ Мабли,-- "его ложный взглядъ на политику, его плохую мораль, его невѣжество и смѣлость, съ которой онъ умаляетъ, искажаетъ и извращаетъ большую часть фактовъ"; но онъ не хочетъ примириться съ его "неприличнымъ буфонствомъ"; онъ находитъ, что "смѣяться и шутить надъ заблужденіями, которыя касаются счастья людей" есть не только признакъ плохаго вкуса, но свидѣтельствуетъ объ отсутствіи прирожденной честности (d'honnêteté dans Pâme).
Нравственный риторизмъ, съ которымъ Мабли относится въ Вольтеру, уже показываетъ, къ какому изъ двухъ направленій, раздѣлявшихъ общество XVIII вѣка, онъ болѣе склонялся: къ тому ли, которое, руководясь преимущественно разсудкомъ, хотѣло знать одно только просвѣщеніе и уничтожить все несогласное съ разумомъ, или же Мабли стоялъ ближе къ направленію противоположному, которое относилось скептически и даже отрицательно въ философскому просвѣщенію и основанной на немъ цивилизаціи, т.-е. къ направленію, главой котораго былъ Руссо? Между Мабли и Руссо такъ много точекъ соприкосновенія, и Мабли является въ такихъ существенныхъ вопросахъ горячимъ поборникомъ идей, которыя проводилъ Руссо, что многіе считали Мабли продолжателемъ послѣдняго. Дѣйствительно, вліяніе Руссо на Мабли несомнѣнно; однако, съ другой стороны, роль Мабли настолько самостоятельна и оригинальна, что было бы неправильно смотрѣть на него, какъ на простаго подражателя Руссо. Это заставляетъ насъ остановиться внимательнѣе на отношеніяхъ этихъ писателей, указать точнѣе на то, что у Мабли общаго съ Руссо и въ чемъ онъ отъ него отступаетъ.
Хотя Мабли и началъ писать раньше, чѣмъ Руссо, образъ мысли и направленіе послѣдняго тотчасъ отразились на дальнѣйшей литературной дѣятельности Мабли; самъ Руссо былъ въ этомъ настолько убѣжденъ, что въ своей Исповѣди назвалъ вышедшее въ 1763 г. сочиненіе Мабли -- Бесѣды Фокіона,-- безсовѣстной и безстыдной компиляціей. въ этомъ отзывѣ такъ же мало правды, какъ во многихъ другихъ, внушенныхъ автору Исповѣди его раздраженнымъ самолюбіемъ. Самъ Мабли, не объясняя ближе своего отношенія къ Руссо, упоминаетъ о немъ рѣдко и въ этихъ случаяхъ отзывается о немъ съ уваженіемъ; если же отступаетъ отъ его мнѣній или даже полемизируетъ съ нимъ, то не называя его.