Мабли былъ несомнѣнно образованнѣе и начитаннѣе Руссо; онъ обладалъ серьезнымъ знакомствомъ съ классическими писателями и обширными свѣдѣніями въ новой исторической литературѣ. Его жизнь сложилась гораздо. благопріятнѣе, чѣмъ у Руссо, для правильнаго сужденія о соціальныхъ отношеніяхъ; Мабли по рожденію принадлежалъ къ тону обществу, къ которому тщеславіе такъ влекло и отъ котораго такъ отталкивало женевскаго гражданина., которое онъ такъ презиралъ и которому, вмѣстѣ съ тѣмъ, такъ завидовалъ; Мабли безъ борьбы занялъ такое положеніе, которое дало ему возможность узнать людей и способы управлять и руководить ими; поэтому увлеченіе утопическими идеалами имѣло у Мабли менѣе основанія въ личной судьбѣ, чѣмъ страстные парадоксы Руссо. При полномъ отсутствіи чувственности, столь развитой у Руссо, Мабли обладалъ большей твердостью воли; потому онъ не находилъ въ самомъ себѣ поводовъ къ противоположенію разсудка и нравственной совѣсти, какое такъ часто проявляется въ жизни и въ разсужденіяхъ Руссо. Наконецъ, Мабли совершенно не доставало той чувствительности, которою отличались въ XVIII вѣкѣ даже чисто разсудочные люди. При такихъ задаткахъ для Мабли было гораздо труднѣе придти къ тому отрицательному взгляду на современное общество и на цивилизацію вообще, къ которому непосредственно влекли Руссо его чувствительность, его нервное раздраженіе, поддерживаемое опытомъ жизни, его поэтическая фантазія. Въ виду всего этого, страстная декламація Руссо была, можетъ быть, необходима для того, чтобы увлечь по этому пути Мабли, чтобы произвести въ немъ тотъ переломъ, который поставилъ его въ оппозицію къ современной ему культурѣ и просвѣтительнымъ стремленіямъ XVIII вѣка. Но, получивъ отъ Руссо толченъ въ этомъ направленіи, отрицая во имя религіозно-нравственнаго начала какъ философію энциклопедистовъ, такъ и основанное на свободномъ трудѣ и личномъ имуществѣ общество, признавая нравственность несовмѣстимой съ богатствомъ и неравенствомъ, отыскивая свои идеалы за предѣлами исторіи человѣческой культуры и внѣ области цивилизаціи, Мабли сохранилъ, съ одной стороны, большую трезвость, съ другой -- пошелъ впередъ съ догматической разсудочностью, не останавливаясь ни передъ чѣмъ. Однимъ словомъ, онъ сдѣлался доктринернымъ теоретикомъ того направленія, вдохновеннымъ пророкомъ котораго былъ Руссо.
Руссо и Мабли оба признаютъ теперешнее состояніе человѣческаго общества ненормальнымъ и видятъ въ исторіи цивилизаціи уклоненіе отъ первобытнаго, естественнаго для человѣка состоянія. Руссо приписывалъ при этомъ пороки и развращенность общества просвѣщенію, т.-е. наукамъ и художествамъ, и видѣлъ первыя причины уклоненія отъ естественнаго пути въ жизни человѣчества -- въ возникновеніи неравенства и установленіи личной поземельной собственности. При этомъ Руссо, однако, никогда серьезно не разсматривалъ вопроса, возможно ли исправленіе зла и возвращеніе человѣчества къ естественному быту; тѣмъ менѣе задавался онъ мыслію указать пути для этого возвращенія. Напротивъ, въ своемъ Общественномъ Договорѣ онъ признаетъ собственность неопровержимымъ фактомъ освященнымъ при основаніи государства, и имѣетъ въ виду только установленіе возможно полнаго политическаго равенства гражданъ. Такимъ образомъ, ожесточенныя риторическія выходки противъ просвѣщенія, неравенства и собственности въ двухъ первыхъ разсужденіяхъ Руссо являются у него какъ бы ферментомъ, брошеннымъ въ общество для того, чтобъ привести его въ броженіе и, при этомъ, удобнѣе провести планъ нравственнаго перевоспитанія и демократическаго переустройства государства. Но то, что такимъ образомъ у Руссо представляется парадоксомъ, у Мабли становится исходнымъ пунктомъ цѣльной нравственно-политической системы. Смутный образъ естественнаго состоянія у Руссо, сложившійся изъ сатиры на современное общество и поэтическихъ бредней, кристализуется у Мабли въ представленіе объ утопическомъ идеалѣ, къ которому должно стремиться человѣческое общество и приближеніе къ которому должно быть исключительной задачей законодательства. Вслѣдствіе такой постановки вопроса, Мабли, конечно, существенно расходится съ Руссо; онъ смотритъ иначе на самое происхожденіе общества, на значеніе и исторію цивилизаціи, на разумъ и нравственную природу человѣка, на собственность и на государственную политику.
Мабли начинаетъ исторію человѣка, повидимому, такъ же, какъ и Руссо: обществу предшествовало господство полнаго, можно прибавить, дикаго индивидуализма. "Я вижу передъ собой,-- говоритъ Мабли,-- слабыхъ, нагихъ, невооруженныхъ и беззащитныхъ животныхъ, занятыхъ отыскиваніемъ плодовъ для своей пищи и пещеръ для защиты отъ непогоды и опасностей, угрожающихъ имъ во время сна" {Du Coots et de la Marche des Pàssions, p. 181.}. Но если ближе вглядѣться въ эту картину первобытнаго человѣчества, можно замѣтить въ ней значительную разницу колорита. У Руссо это чистая идиллія, съ которой ему не хочется разставаться; онъ сознаетъ, что самый первые зачатки общественной связи уже обусловливаютъ собой проявленіе неравенства между людьми,-- того неравенства, которое онъ представляетъ неестественнымъ, и потому Руссо вполнѣ послѣдовательно сожалѣетъ о выходѣ людей изъ состоянія дикой обособленности. Мабли не, которому общество нужно для того, чтобы осуществить въ немъ свой этико-соціальный идеалъ, привѣтствуетъ его зарожденіе, не замѣчая, что вмѣстѣ съ нимъ водворяется неравенство, котораго онъ не хочетъ. Для Мабли "люди созданы, чтобы жить въ обществѣ" {Entretiens de Phocion, р. 34.}; самое общество имѣетъ высокое назначеніе "усовершенствовать человѣческую природу и сдѣлать человѣка болѣе счастливымъ" {Droits et Devoirs du'Citoyen, p. 271.}. Противополагая общество естественному состоянію, какъ нѣчто неестественное, Руссо, съ своей точки зрѣнія, конечно, не могъ удовлетворительно мотивировать возникновеніе этого общества: образованіе первыхъ ассоціацій между людьми, раздѣленіе труда, появленіе собственности, установленіе правительства,-- являются у Руссо то осуществленіемъ неизбѣжныхъ потребностей, то слѣдствіемъ случайныхъ постороннихъ вліяній, то роковымъ заблужденіемъ или дѣломъ хитраго обмана. У Мабли природа одарила человѣка общежительными качествами и внушила ему потребности, которыя могутъ найти удовлетвореніе только въ общественномъ быту; поэтому картина перехода отъ дикаго состоянія въ общественному у Мабли выходитъ совершенно другая: "Пока люди вили разсѣянно и блуждая по лѣсамъ, ихъ разумъ и ихъ страсти были слиты въ смутномъ состояніи и были ничто иное, какъ грубый инстинктъ, которому они машинально повиновались. Но какъ скоро нѣсколько семействъ, озаренныхъ какимъ-то лучемъ свыше, установили между собой законы и правительство и достигли извѣстной политической организаціи, имъ удалось, какъ легко понять, съ помощью этихъ благодѣтельныхъ учрежденій стѣснить личныя влеченія, которыми они руководились въ прежнемъ состояніи варварства и невѣжества. Ставши гражданами и отдѣлавшись отъ независимости, которая ихъ тяготила, они должны были установить между собой новыя отношенія, необходимо требующія извѣстныхъ формъ и невѣдомыхъ дотолѣ обязанностей... Вмѣсто того свирѣпаго инстинкта, который побуждалъ ихъ повиноваться безразлично и безъ разсужденія всякому впечатлѣнію удовольствія или страданія, наступило господство закона, который научалъ ихъ бытъ болѣе осторожными. Самый грубый дикарь замѣчалъ тогда въ себѣ разсудокъ, которымъ онъ еще совсѣмъ не пользовался. Онъ уже видитъ передъ собой новое счастье, т.-е. ту цѣль, которой надѣялись достигнуть учредители общества, соединяя силы людей, чтобы этимъ возмѣстить ихъ естественную слабость" {Du Cours et de la Marche des Passions, p. 163.}.
При различіи во взглядѣ на происхожденіе общества, Мабли и Руссо должны были расходиться и Въ объясненіи причинъ соціальнаго зла. У Руссо самое образованіе общества необходимо должно было породить его. Общество дало людямъ случай обнаружить во взаимныхъ отношеніяхъ тѣ пороки, которые въ естественномъ состояніи и одиночествѣ не имѣли повода проявиться; оно доставило грубому, первобытному разуму возможность развитія, и этимъ породило науки и искусства, которыя развратили нравственность людей. Не такъ смотритъ на разумъ Мабли, который видитъ въ немъ главное орудіе для достиженія человѣчествомъ нормальнаго, блаженнаго состоянія; разумъ научаетъ людей устанавливать между собой правильныя отношенія и наставляетъ ихъ тѣмъ обязанностямъ, которыя требуются этими отношеніями. Эти обязанности составляютъ нравственность, т.-е., какъ говоритъ Мабли, познаніе справедливаго и несправедливаго. Такимъ образомъ, разумъ является у него источникомъ нравственности.
Но, съ другой стороны, объясняя развитіе человѣчества, Мабли не всегда осуждаетъ и противоположный разуму элементъ человѣческой натуры, т.-е. страсти; онѣ также становятся, въ извѣстномъ смыслѣ, и необходимымъ орудіемъ нравственнаго прогресса. "Страсти,-- говоритъ Мабли,-- благодѣяніе природы, ибо онѣ предназначены къ тому, чтобъ усовершенствовать ея твореніе. Нашъ разумъ осужденъ получать всѣ свои понятія отъ чувствъ, и человѣкъ не поднимался бы, подобно животному, отъ земли, если бы не эта вѣчно дѣятельная, безпокойная, честолюбивая и всегда вновь зарождающаяся тревога страстей; она-то и зажигаетъ въ немъ пламя генія, который мы не можемъ достойнѣе похвалить, какъ назвавши его духомъ Божества".
При такомъ отношеніи къ разуму и къ возбуждающимъ его страстямъ, Мабли не могъ винить науки за бѣдственное состояніе общества; не мотъ также выставлять правительства источникомъ соціальнаго зла, какъ это дѣлалъ Руссо въ своихъ двухъ разсужденіяхъ. Правда, Мабли не свободенъ отъ столь распространеннаго въ XVIII вѣкѣ предразсудка, возлагавшаго на правительства и на законы отвѣтственность за всѣ экономическіе и нравственные недуги, которыми страдало общество; и у Мабли можно встрѣтить мнѣніе, что если бы люди были добродѣтельны, то не нуждались бы въ государственныхъ учрежденіяхъ и правительствахъ; или выходки противъ нелѣпостей (ces folies), которыя мы величаемъ громкимъ именемъ "государствъ и правительствъ"; но подобныя выраженія вырываются у Мабли подъ вліяніемъ революціоннаго настроенія и направлены противъ существующихъ правительствъ; вообще же онъ слишкомъ большой поклонникъ государственнаго соціализма, чтобы оплакивать возникновеніе правительственной власти. Напротивъ, онъ съ восторгомъ привѣтствуетъ въ первобытной исторіи культуры первыя попытки образовать общество и установить правительство. "Только учрежденіе государства внушило людямъ идею общественнаго блага, которая влечетъ за собой всѣ другія истины, необходимыя человѣку" {Du Développement, des Progrès et des. Bornes de la Raison, p. 52.}. Въ чемъ же тогда заключается источникъ зла? Что заставило человѣчество уклониться въ своемъ историческомъ развитіи отъ того нормальнаго состоянія, которое обезпечило бы за нимъ благоденствіе? Въ объясненіи Мабли выступаютъ двѣ причины: человѣческія страсти и вытекающіе отсюда пороки", а затѣмъ слабость разума въ первобытномъ обществѣ, который еще не успѣлъ развиться.
"Установивъ между собой общественную власть,--говоритъ онъ,-- наши предки не отказались окончательно отъ привычекъ независимости и анархіи; которыя они усвоили себѣ въ естественномъ состояніи. Эти пороки должны были помѣшать имъ придумать и установить съ самаго начала законы, наиболѣе сообразные съ ихъ новымъ положеніемъ и способные обезпечить, за ними то счастье, котораго они искали". Однако, согласно съ изложеніемъ Мабли, эти пороки, постоянно сдерживаемые идеей общественнаго блага, должны были съ каждымъ днемъ ослабѣвать. При смягченныхъ нравахъ и постоянныхъ урокахъ опыта, нашъ разумъ долженъ былъ, наконецъ, просвѣтлѣть и привести насъ къ истинѣ, доступной самымъ посредственнымъ людямъ. Такъ почему же, спрашивается, общество не усовершенствовалось? Это тѣмъ удивительнѣе, что науки и искусства, требующія болѣе глубокихъ и трудныхъ соображеній, чѣмъ политика и этика, поднялись на такую степень совершенства, которая внушаетъ какъ удивленіе. Мабли объясняетъ это тѣмъ, что въ области наукъ и искусствъ страсти людей постоянно содѣйствовали дальнѣйшему успѣху; люди не только усвоивали себѣ истины, открытыя усиліями другихъ, но извлекали пользу изъ чужихъ заблужденій; самыя столкновенія и споры по этому поводу приносили свою выгоду; чтобы дать перевѣсъ собственному мнѣнію, каждый оспаривалъ мнѣнія другихъ; желаніе восторжествовать надъ противникомъ побуждало каждаго въ новымъ усиліямъ ума, и все это служило въ пользу дальнѣйшаго развитія разума. Но тѣ же самыя страсти, которыя въ такой степени способствовали въ развитію человѣческаго генія въ умственной области, стѣсняли и заглушали его, какъ скоро дѣло касалось какой-нибудь политической или нравственной истины. Безпорядокъ и недовольство, господствовавшіе въ естественномъ состояніи и заставившіе первыхъ людей устанавливать законы и правительства безъ правильныхъ принциповъ и безъ системы, не превратились поэтому и при общественномъ состояніи и представляли такія условія, при которыхъ было не легко достигнуть цѣли. Въ естественномъ состояніи всѣ страсти побуждали людей установить общественную власть, потому что каждый сознавалъ, какъ онъ нуждается въ другихъ людяхъ для своего благоденствія; но какъ только общество было организовано, въ новыхъ гражданахъ пробудился прежній инстинктъ, "эгоизмъ каждаго побуждалъ его находить удовольствіе въ томъ, чтобы обратить въ свою пользу то благо, которое принадлежало всѣмъ".
Признавая эгоизмъ главнымъ препятствіемъ на пути соціальнаго прогресса, Мабли долженъ былъ, подобно Руссо, совершенно разойтись съ философами, которые дѣлали эгоизмъ основнымъ принципомъ своихъ этико-соціальныхъ теорій; подобно Руссо, онъ сталъ горячимъ проповѣдникомъ религіознаго начала, которое всегда представляло собой лучшее средство къ обузданію эгоизма и самый высокій источникъ нравственныхъ побужденій. Однако, и въ религіозномъ вопросѣ Мабли сохраняетъ полную независимость отъ Руссо. Онъ не довольствуется поэтическимъ образомъ божества въ Исповѣди савоярскаго викарія, но превращаетъ его въ болѣе конкретное представленіе о Верховномъ Судьѣ въ человѣческихъ дѣлахъ; точно такъ же онъ не ограничивается догматами о Богѣ и безсмертіи, на которыхъ настаивалъ Руссо, и установленіемъ обязательныхъ гражданскихъ вѣрованій, но какъ мы увидимъ ниже, требуетъ формальнаго религіознаго культа, общаго для гражданъ богослуженія и потому сохраненія установившейся религіи.
За то Мабли вполнѣ слѣдуетъ Руссо, требуя самыхъ крутыхъ мѣръ противъ тѣхъ, кто подрываетъ установленную религію. "Правительство должно необходимыми карами стращать атеизмъ и мѣшать ему развращать общество"; безумцы, которые распространяютъ безвѣріе и стараются явно или тайно вербовать себѣ сообщниковъ и учениковъ, должны быть подвергаемы, какъ это еще совѣтовалъ Платонъ, исправительному пятилѣтнему заключенію; тѣ же, которые окажутся неисправимыми, должны подлежать вѣчному заключенію. Расходясь въ мѣрѣ наказанія съ Руссо, установившаго смертную казнь для отступниковъ отъ обязательной гражданской религіи, Мабли идетъ дальше его, причисляя къ врагамъ религіи самихъ деистовъ. "Деисты, которые хотятъ разрушить религіозные обряды, чтобы довести людей до внутренней и чисто духовной религіозности, должны быть сдерживаемы властью, какъ фантасты, ученіе которыхъ не годится для общества. Законъ долженъ одинаково карать какъ нечестивца, публично оскорбляющаго религію святотатственными дѣйствіями, такъ и деиста, который оскорбляетъ и поноситъ ее своими рѣчами. Деисты, которые нарушатъ наложенный на нихъ запретъ молчанія, должны быть подвергнуты увѣщаніямъ и поученіямъ. При возвращеніи имъ свободы, они должны давать обѣщаніе вести себя благоразумно и осмотрительно. Всякое нарушеніе должно быть наказуемо двухъ или трехлѣтнимъ заключеніемъ. Если же и послѣ такого продолжительнаго искуса деистъ будетъ одержимъ той же жаждой славы и мученичества, тогда нужно, наконецъ, рѣшиться поступить съ нимъ, какъ съ атеистомъ" {De la Législation. L. IV ch. 3.}.
Эти подробности столько же важны для объясненія отношеній Мабли къ Руссо, какъ и для характеристики его соціальнаго идеала, основаннаго на принужденіи и деспотизмѣ во имя нравственныхъ цѣлей и благополучія людей.