Политическій идеалъ Мабли представляетъ еще болѣе отступленій отъ ученія Руссо, чѣмъ его взглядъ на исторію человѣческой культуры и его соціальный идеалъ; но, для избѣжанія повтореній, мы коснемся этого вопроса не теперь, а когда перейдемъ къ разсмотрѣнію политической теоріи Мабли. Тамъ же мы будемъ имѣть случай говорить объ отношеніи его политическихъ взглядовъ къ идеямъ Монтескьё. Ограничимся теперь однимъ замѣчаніемъ: Мабли, какъ соціальный утопистъ, питалъ, несмотря на свои занятія исторіей, полное нерасположеніе къ изученію реальныхъ условій народной жизни; этимъ онъ отличался не только отъ Монтескьё, но и отъ Руссо, который колебался до нѣкоторой степени между историческимъ реализмомъ и раціонализмомъ въ политикѣ; Мабли же былъ безусловный поклонникъ отвлеченной теоріи въ политическихъ вопросахъ. Это не могло не проявиться въ его мнѣніяхъ о вліяніи физическихъ условій на политическія учрежденія, которое, по слѣдамъ Монтескьё, признавалъ даже Руссо и отчасти пытался прослѣдить въ своемъ Общественномъ Договорѣ. Мабли же, представляя въ этомъ отношеніи полную противоположность съ Монтескьё, посвятилъ въ одномъ изъ своихъ сочиненій цѣлое изслѣдованіе на то, чтобы доказать, что это вліяніе, какъ бы оно ни было сильно, можетъ быть побѣждено заботами и мѣрами законодателей {Du Cours et de la Marche des. Passions.}.
Отношеніе Мабли къ Руссо и вообще положеніе его во французской литературѣ XVIII вѣка могутъ быть вполнѣ разъяснены только сопоставленіемъ его съ современными ему французскими моралистами, ибо въ области соціальной этики, главнымъ образомъ, и сосредоточивается литературная дѣятельность аббата Мабли. Приведенное нами мнѣніе объ общественномъ, какъ основѣ этики, и осужденіе эгоизма, какъ главнаго препятствія на пути соціальнаго прогресса, прямо указываютъ на писателей, съ доктриной которыхъ необходимо сравнить ученіе Мабли,-- Гельвеція и Гольбаха.
Великій толчекъ къ прогрессу, которымъ жизнь европейскихъ народовъ обязана философской литературѣ Франціи въ XVIII вѣкѣ, преимущественно сводится въ двумъ сильно проявившимся въ ней стремленіямъ -- влеченію въ просвѣщенію и филантропіи. Филантропическое настроеніе эпохи особенно обнаружилось въ идеѣ общественнаго блага, положеннаго въ основаніе новой этики и провозглашеннаго высшей задачей политики. Въ постановкѣ и разработкѣ вопроса объ общественномъ благѣ, главнымъ образомъ, заключаются значеніе литературной дѣятельности и заслуги названныхъ нами двухъ писателей. При этомъ извѣстно, что коренное заблужденіе обоихъ моралистовъ состояло въ томъ, что они выводили идею общественнаго блага и обязанность людей служить ей изъ эгоизма или личнаго интереса. Съ помощью парадокса, будто общественное благо или общая польза совпадаютъ съ личной пользой, всѣ добродѣтели выводились изъ личнаго интереса и самый эгоизмъ провозглашался добродѣтелью. Причины такого заблужденія, которое теперь горячо осуждается даже ревностными поклонниками утилитаризма {Наприм., Морлеемъ въ его сочиненіи о Дидро: "Гельвецій, вмѣсто того, чтобы развивать принципъ, что дѣйствія хороши или дурны, смотря потому, согласны ли они или несогласны съ общими интересами большинства, удовольствовался повтореніемъ на всевозможные лады своего положенія, что любовь къ самому себѣ служитъ для насъ мѣриломъ добродѣтели", (стр. 349). Далѣе: "Гельвецій опрометчиво впалъ въ заблужденіе... настоятельно утверждая, что такъ какъ польза есть мѣрило добродѣтели, то перспектива самоудовлетворенія есть единственная причина, почему люди предпочитаютъ добродѣтель пороку" и т. п. м}, довольно сложны. Большое вліяніе имѣло, конечно, въ этомъ случаѣ, матеріалистическое настроеніе, господствовавшее среди философовъ и находившее пищу въ теоріи сенсуализма, которою французскіе послѣдователи Лока хотѣли объяснить происхожденіе человѣческихъ познаній и понятій. Связь атомистической точки зрѣнія съ теоріей, возводившей эгоизмъ въ начало добродѣтели, особенно наглядно проявляется у Гольбаха. Наряду съ сенсуализмомъ и матеріализмомъ, запальчивая проповѣдь теоріи о личномъ интересѣ, какъ источникѣ нравственности, и успѣхъ этой теоріи среди французскаго общества обусловливались оппозиціей противъ католицизма и христіанскихъ вѣрованій, которая въ это время дошла до настоящей фанатической вражды. Ничто, казалось, не могло такъ сильно подорвать авторитетъ церкви, какъ доказательство, что тотъ самый эгоизмъ, который она осуждала, какъ источникъ нравственнаго зла, какъ проявленіе грѣховной природы человѣка,-- есть именно источникѣ добродѣтели и условіе общественнаго блага. Впрочемъ, помимо вражды въ церкви со стороны атеистическихъ философовъ, желаніе высвободить этику изъ-подъ власти церковнаго ученія проистекало изъ общаго раздраженія противъ злоупотребленій, къ которымъ подавала поводъ этика католическихъ богослововъ, служившая нерѣдко основаніемъ религіозной нетерпимости. Гельвецій, напримѣръ, наивно обращался къ христіанамъ, во имя евангельской проповѣди любви къ ближнему, съ увѣщаніемъ "утвердить понятіе о честности не на религіозныхъ принципахъ, а на такомъ принципѣ, которымъ не такъ легко злоупотреблять (!) -- на принципѣ личнаго интереса".
Въ этихъ,хотя и ложно направленныхъ, усиліяхъ создать, такъ сказать, свѣтскую этику, построить ученіе о нравственности на самостоятельныхъ теоретическихъ началахъ, нужно искать культурное значеніе французскихъ моралистовъ XVIII вѣка. Несмотря, однако, на это значеніе, ложность исходнаго пункта, избраннаго ими, не могла не обнаружиться въ различныхъ вредныхъ послѣдствіяхъ ихъ ученія. Эти послѣдствія проявились отчасти непосредственно въ общественной жизни; этика, построенная на личномъ интересѣ, несмотря на поставленную ей цѣль,-- общественное благо,-- смутила и подорвала нравственныя представленія современнаго ей общества, послужила оправданіемъ эгоистическимъ порывамъ и распространила въ обществѣ циническое отношеніе въ нравственнымъ вопросамъ. Если бы какой-нибудь современникъ Гельвеція и Гольбаха изобразилъ намъ картину нравственныхъ опустошеній, произведенныхъ на его глазахъ сочиненіями этихъ двухъ писателей, онъ оказалъ бы великую услугу обществу, еще и теперь уменіе о личномъ интересѣ, какъ основѣ добродѣтели, служитъ причиной путаницы и извращенія нравственныхъ понятій. Но другой, не меньшій вредъ теоріи эгоизма для общественной морали обусловливается окончательнымъ выводомъ, къ которому пришли французскіе моралисты. Какъ они ни старались облагородить личный интересъ, приписывая ему нравственное значеніе, несостоятельность ихъ ученія обнаружилась въ томъ, что они сами были принуждены прибѣгнуть къ совершенно чуждому нравственности принудительному началу для того, чтобы, въ концѣ-концовъ, приладить личный интересъ къ общественному благу и подчинить эгоизмъ высшимъ нравственнымъ цѣлямъ. Какъ бы убѣдившись въ невозможности побудить даже просвѣщенный эгоизмъ добровольно служить общественному благу, Гельвецій и Гольбахъ возложили задачу этики на политику и законодательство и, такимъ образомъ, исказивъ этику, вбили, вмѣстѣ съ тѣмъ, съ толку и политическую науку.
Неизбѣжнымъ послѣдствіемъ этого были нескончаемыя противорѣчія, которыми изобилуютъ сочиненія Гольбаха и Гельвеція {См. объ этихъ противорѣчіяхъ Гельвеція и Гольбаха въ изложеніи ихъ ученія у Б. Н. Чичерина: "Исторія политическихъ ученій". T. III.}. Оба писателя постоянно противорѣчатъ себѣ и въ оцѣнкѣ личнаго интереса, и въ идеалахъ общественнаго блага, и въ указаніи средствъ для достиженія его. Гельвецій, выставившій въ своей книгѣ объ Умѣ положеніе, что личная польза связана съ общей, принужденъ былъ въ сочиненіи о Человѣкѣ убѣждать людей, "что личный интересъ почти всегда заключается въ томъ, чтобы пожертвовать частными и временными выгодами народному благу"", онъ утверждалъ, подобно Мабли, "что если нравственныя аксіомы до сихъ поръ не признаются за столь же непреложныя истины, какъ аксіомы геометрическія, то единственная тому причина заключается въ личномъ интересѣ, который заставляетъ людей отвергать самыя очевидныя положенія".
О страстяхъ Гельвецій училъ, что онѣ сами по себѣ не должны считаться зломъ, а, наоборотъ, составляютъ единственную пружину человѣческой дѣятельности; что деспотизмъ, уничтожая страсти, губитъ государство. Позднѣе же, онъ совершенно отступился отъ этихъ положеній, требуя, чтобы государство направляло страсти въ общественной пользѣ. Подобное же воззрѣніе находимъ мы и у Гольбаха.
Какъ поборникъ эгоизма, Гельвецій выступилъ сначала рѣшительнымъ защитникомъ потребностей, развивающихся въ человѣкѣ и въ обществѣ; силу этихъ потребностей онъ признавалъ условіемъ развитія и цивилизаціи; онъ утверждалъ, что обезьяны, между прочимъ, потому отстали отъ человѣка въ развитіи, что питаются одними плодами, слѣдовательно, умѣютъ менѣе нуждъ и потому менѣе изобрѣтательны. Впослѣдствіи Гельвецій приблизился къ ученію Руссо, доказывая, что увеличеніе богатствъ вездѣ влечетъ за собой деспотизмъ, а бѣдность государства сохраняетъ свободу; что у дикихъ мало потребностей, а потому больше справедливости, и что общественный идеалъ заключается въ умѣренномъ состояніи и въ уравнительномъ распредѣленіи счастья между людьми. Подобнымъ образомъ Гольбахъ горячо ратуетъ за право собственности, даже основываетъ на немъ политическія права, признаетъ коммунизмъ противнымъ природѣ, утверждаетъ, что неравенство не есть зло, полное же равенство-чистая химера и сравниваетъ любовь въ равенству съ "идоломъ, которому все приносится въ жертву до разрушенія самого общества",-- а, въ тоже время, тотъ же самый Гольбахъ требуетъ отъ политики, чтобы она, по возможности, задерживала умноженіе потребностей, и заявляетъ, что чѣмъ болѣе у народа нуждъ, тѣмъ онъ слабѣе, ибо тѣмъ болѣе зависитъ отъ другихъ. Наконецъ, оба, Гельвецій и особенно Гольбахъ, противорѣчатъ себѣ относительно лучшаго средства для достиженія политикой нравственнаго идеала и общественнаго блага. Гольбахъ мечтаетъ, въ одно и то же время, о законодателѣ, который долженъ воспитывать народъ, и о народѣ, который долженъ руководить законодателя.
Одновременно съ ученіями Гельвеція и Гольбаха складывалась нравственная теорія Мабли, во многихъ отношеніяхъ съ ними аналогическая, въ другихъ--отступающая отъ нихъ. Мабли посвятилъ себя изученію нравственныхъ вопросовъ прежде, чѣмъ сочиненія матеріалистическихъ энциклопедистовъ ввели ихъ въ моду, и подошелъ къ этимъ вопросамъ съ совершенно другой стороны. Его навели на этику занятія классической философіей и изученіе быта античныхъ республикъ. Проникнутый принципами стоиковъ и исполненный политическихъ идеаловъ древности, требовавшихъ отъ гражданина полнаго подчиненія интересамъ отечества, Мабли, отыскивая, подобно энциклопедистамъ, новой почвы для этики, избѣжалъ нѣкоторыхъ существенныхъ заблужденій матеріалистической школы. Въ этикѣ онъ исходилъ не отъ эгоизма, а, напротивъ, видѣлъ въ немъ препятствіе общественному благу. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ не раздѣлялъ ненависти къ религіи, какою отличались энциклопедисты, а, напротивъ, какъ мы видѣли, совершенно въ духѣ Руссо, платилъ фанатикамъ отрицанія подобной же нетерпимостью.
Но, подобно Гельвецію и Гольбаху, Мабли положилъ въ основаніе этики идею общественнаго блага или, точнѣе, благоденствья и, отождествивъ добродѣтель съ счастьемъ, придалъ этикѣ утилитарное направленіе. Подобно имъ, Мабли, въ построеніи своей этики, вышелъ изъ ея предѣловъ и захватилъ для нея область политической экономіи, занявшись вопросомъ о распредѣленіи жизненныхъ благъ сообразно съ нравственными принципами; онъ подчинилъ этикѣ политику, какъ науку о средствахъ обезпечить общественное благоденствіе на началахъ нравственности. Вслѣдствіе этого, у Мабли оказалось много точекъ соприкосновенія съ ученіемъ Гельвеція и Гольбаха, и онъ впалъ во многія изъ ихъ заблужденій. И у Мабли нравственность, подчиненная чуждому ей принципу благополучія, утратила свою автономію, свою жизненную силу, а происшедшее отсюда омертвѣніе самобытнаго нравственнаго начала заставило этого моралиста искать замѣны его во внѣшнихъ средствахъ, въ искусственномъ строѣ общества и въ принудительныхъ полицейскихъ мѣрахъ. Оттого и въ ученіи Мабли задача этики перешла къ политикѣ или къ государственной власти, которая должна, съ помощью законодательства, водворять и подерживать въ обществѣ моральные принципы или даже нравственно пересоздать все общество. Сообразно съ этимъ, въ этикѣ Мабли, какъ и у Гельвеція и Гольбаха, получили особенное значеніе награды и отличія за добродѣтель или за усердное служеніе общественному благу, такъ какъ, при отсутствіи нравственныхъ побужденій, нужно было внѣшними, искусственными средствами направлять личный интересъ въ общественнымъ цѣлямъ.
Отсюда же тѣ многочисленныя противорѣчія, которыми страдаетъ ученіе Мабли, какъ и этика Гельвеція и Гольбаха. И въ сочиненіяхъ Мабли можно встрѣтить рядомъ два противоположныхъ взгляда: въ его этикѣ людскія страсти то признаются необходимой пружиной прогресса,--и потому условіемъ общественнаго блага,-- то главнымъ препятствіемъ при установленіи общественнаго благоденствія, вслѣдствіе чего на политику возлагается задача умѣрять и подавлять ихъ; въ политикѣ же у него борьба съ страстями признается то необходимой, то безполезной, такъ какъ побѣда невозможна. Наконецъ, какъ и Гольбахъ, нуждаясь въ сильной государственной власти, Мабли заводитъ рѣчь о какимъ-то таинственномъ, всемогущемъ законодателѣ, мечтаетъ о "новомъ Ликургѣ"; а затѣмъ горячо доказываетъ необходимость сосредоточить всю законодательную власть въ рукахъ народныхъ представителей и низвести монархію на степень исполнительной функціи. При всемъ этомъ сходствѣ, Мабли существенно расходится съ моралистами эгоизма относительно того общественнаго идеала, достиженіе котораго онъ выставляетъ цѣлью этики. На его идеалѣ отразились воспоминанія о стоикахъ и антикультурные парадоксы Руссо. Такой идеалъ сложился у Мабли рано и очень опредѣленно; мы поэтому не замѣчаемъ у него въ изображеніи идеальнаго общественнаго строя тѣхъ колебаній, въ которыя впадали Гельвецій и Гольбахъ, особенно первый, если сопоставить его сочиненія объ и о Человѣкѣ. Другое, не менѣе существенное, различіе между названными моралистами и Мабли обусловливается ихъ методомъ при согласованіи личнаго благополучія съ общественнымъ благомъ. Гельвецій и Гольбахъ исходили отъ эгоизма, т.-е. отъ реальнаго факта, и потому, при построеніи своей моральной теоріи, не могли забыть дѣйствительной природы человѣка, что и вовлекло ихъ въ разныя затрудненія и противорѣчія. Мабли же исходилъ отъ фантастическаго представленія объ общественномъ идеалѣ и сталъ отсюда выводить свои воззрѣнія на личность человѣка и на личное благополучіе; этимъ способомъ онъ очень упростилъ себѣ проблему согласованія личнаго благополучія съ общинъ: казалось достаточнымъ придумать и создать такой общественный строй, въ которомъ личность не имѣла бы никакихъ побужденій искать своего личнаго благополучія помимо общественнаго.