Мабли, однако, этого не видитъ: онъ идеализируетъ подъ именемъ равенства общую неразвитость, а послѣдствія неравенства физическихъ силъ у дикихъ просто отрицаетъ вопреки очевидности.
У краснокожихъ племенъ Америки Мабли находитъ вполнѣ осуществленнымъ свой идеалъ райской невинности и благополучія. "Они,-- говоритъ онъ,-- не допускаютъ никакого различія между главой племени и самымъ послѣднимъ отцомъ семейства; глаза племени признанъ вождемъ только потому, что проявилъ больше доказательствъ храбрости, и онъ перестанетъ быть вождемъ, какъ скоро кто-нибудь превзойдетъ его мужествомъ. Тѣ изъ первобытныхъ народовъ, которые воздѣлываютъ немного кукурузы или маніока, еще не раздѣлили своихъ полей рвами, изгородью или межевыми знаками; ихъ жены вскапываютъ землю, сѣютъ и собираютъ плоды сообща; мужчины не обязаны закономъ дѣлить добычу своей охоты между жителями поселка, но они обезчестили бы себя въ своихъ глазахъ, если бы этого не дѣлали. Гостепріимство имъ дорого и, не думая о томъ, что скоро у нихъ самихъ окажется недостатокъ во всемъ, они расточаютъ прохожимъ все, что у нихъ есть. Говорятъ даже, что въ Флоридѣ нѣкоторыя племена, сѣющія кукурузу, сносятъ свою жатву въ общественные амбары, и что всякое семейство беретъ оттуда акуратно и безъ жадности то количество зерна, въ которомъ нуждается. Какія это благопріятныя условія для того, чтобы установить здѣсь общеніе имуществъ! Да, на берегахъ Огейо или Миссисипи Платонъ могъ бы основать свою республику; какъ жалко, что мы предполагаемъ цивилизовать эти племена и сообщить имъ наши пороки и наши предразсудки!"
Такое романтическое отношеніе въ низшимъ формамъ цивилизаціи находится у Мабли въ тѣсной связи съ враждой противъ цивилизаціи и пренебреженіемъ къ главнымъ источникамъ и условіямъ современной культуры -- труду и семьѣ. Въ провозглашеніи этихъ началъ руководящими принципами частной и общественной жизни заключается существенная черта новой исторіи человѣчества; не даромъ этотъ періодъ беретъ свое начало въ реформаціи, которая освятила эти принципы въ противуположность средневѣковому, аскетическому идеалу. Такимъ образомъ, всякое направленіе, которое сопровождается отрицаніемъ или ослабленіемъ этихъ началъ, представляетъ собой реакціонное движеніе. Несмотря на похвалы трудолюбію, какъ гражданской добродѣтели, Мабли, въ сущности, равнодушенъ и даже враждебенъ къ труду. Это чувство невольно проявляется у него какъ въ идеализаціи такихъ историческихъ формъ, въ которыхъ трудъ не играетъ серьезной роли -- спартанскаго быта и жизни дикарей, такъ и въ его постоянной полемикѣ противъ зарождающихся одна изъ другой потребностей, которыя являются главнымъ стимуломъ труда. Въ этомъ смыслѣ Мабли постоянно противупоставляетъ античныя добродѣтели "европейской политикѣ, основанной на деньгахъ и на торговлѣ". Мабли, подобно средневѣковому монаху, допускалъ трудъ, насколько онъ былъ, необходимъ, чтобы извлечь изъ природы средства къ пропитанію, и какъ цѣлебную гимнастику тѣла, полезную для борьбы со страстями; но онъ отрицалъ трудъ, какъ свободное, самостоятельное начало жизни, и осуждалъ всякое соединеніе его съ изобрѣтательностью мысли и съ искусствомъ; точно также онъ отвергалъ естественныя послѣдствія свободнаго труда, сбереженіе и скопленіе его результатовъ.
Такое пренебреженіе къ результатамъ свободнаго труда легко объяснимо въ человѣкѣ, въ которомъ совершенно заглохло пониманіе того начала, которое узаконяетъ, освящаетъ и возводитъ въ нравственный принципъ неустанную энергію личнаго труда -- начала семейнаго. Отшельнику, въ уединеніи проводившему свою жизнь, свидѣтелю того пренебреженія къ нравственнымъ началамъ въ бракѣ, которое вошло какъ бы въ привычку французскаго общества XVIII вѣка, не легко было усвоить себѣ правильный взглядъ на значеніе семьи. Но могъ ли быть полезнымъ реформаторомъ общества моралистъ, забывшій о семейномъ началѣ и о послѣдствіяхъ, которыя влекутъ за собой семейные инстинкты человѣка по отношенію къ принципу равенства и къ собственности? Не понимая значенія, которое имѣетъ семья въ организаціи человѣческой жизни, Мабли рѣшалъ, конечно, крайне неудовлетворительно вопросы, стоящіе въ связи съ семейнымъ началомъ. Женщина, въ его глазахъ, должна быть или заключенной въ теремѣ рабыней мужчины, или амазонкой {Il faut choisir ou d'en faire des hommes comme à Sparte ou de les condamner à la retraite. De la Législ., p. 375.}. Обходя семейный вопросъ, Мабли не принимаетъ во вниманіе тѣхъ инстинктовъ и страстей человѣка, которые такъ смущали его современника и предшественника въ области соціалистическихъ утопій, англійскаго писателя Уаллеса. И Уаллесъ мечталъ о полномъ равенствѣ гражданъ, общеніи имущества, объ умѣренномъ, обязательномъ для всѣхъ трудѣ, воспитаніи дѣтей на общественный счетъ и т. д., но онъ пришелъ къ заключенію, что такой блаженный общественный бытъ повлекъ бы за собой одно громадное неудобство -- чрезмѣрное увеличеніе населенія. Онъ предвидитъ роковой моментъ, который разрушитъ придуманную имъ идиллію, и останавливается предъ нимъ въ недоумѣніи. Не слѣдуетъ ли, спрашиваетъ онъ, въ виду такого ужаснаго будущаго, издать законъ, который ограничилъ бы свободу заключать браки? Но и съ помощью этого средства онъ не видитъ никакого выхода изъ затрудненія: войны и усиленная смертность представляются ему единственными лѣкарственными средствами противъ избытка населенія въ его утопіи соціальнаго благополучія. Въ виду этого, Уаллесъ, въ концѣ-концовъ, разочаровывается во всѣхъ утопіяхъ и отчаявается въ человѣчествѣ {Wallace. Various prospects of Mankind, Nature and Providence 1761. См. Considérations sur l'Ordre de Cincinnatus etc. par. Mirabeau. 1785, p. 360.}.
Но мы не станемъ долѣе останавливаться на тѣхъ затрудненіяхъ, которыхъ Мабли не принялъ во вниманіе при измышленіи своего соціальнаго идеала, а разсмотримъ самый идеалъ. Многимъ и очень многимъ такой идеалъ въ настоящее время покажется непривлекательнымъ. Прежде всего, онъ противорѣчитъ идеѣ прогресса въ развитіи человѣчества, которая глубоко укоренилась въ современномъ обществѣ; онъ не совмѣстимъ съ потребностью усовершенствованій и изобрѣтательностью въ области техническихъ знаній и приспособленій, которыми гордится наше время. Идеалъ Мабли исключаетъ всякое движеніе и разнообразіе; одну форму и норму жизни устанавливаетъ онъ для всѣхъ народовъ и для всѣхъ временъ. Эта норма влечетъ за собою строгую и суровую дисциплину духа и тѣла. Ради обезпеченія куска насущнаго хлѣба изгоняется изъ общежитія всякая свобода; извѣстные религіозные догматы становятся обязательными для всѣхъ подъ страхомъ тяжелаго наказанія; вся жизнь человѣка сводится къ однообразію и правильности физическаго процесса ради подавленія страстей, нарушающихъ равновѣсіе между людьми.
Тѣмъ не менѣе, эта утопія имѣетъ преимущество большей послѣдовательности и внутренней правды передъ другими соціальными идеалами, представляющими страстямъ и индивидуальнымъ наклонностямъ полный просторъ или основанными на искуственной эксплуатаціи ихъ въ пользу общества, какъ у Фурье. Суровый и нѣсколько мизантропическій аббатъ въ одномъ отношеніи попалъ въ суть дѣла. Если уже желать коммунистическаго строя, то недостаточно мечтать объ установленіи его насильственнымъ или мирнымъ путемъ, а нужно позаботиться о томъ, чтобы исчезли въ обществѣ всякія побужденія выйти изъ узкихъ рамокъ этого быта, т.-е. чтобы изсякли у людей личныя наклонности и страсти и затихла всякая потребность индивидуальнаго, духовнаго развитія, ибо всякое усиліе личнаго духа ведетъ къ неравенству и грозитъ нарушеніемъ общаго отрицательнаго однообразія.
Изъ предшествовавшаго изложенія можно было усмотрѣть, что источникомъ коммунистическихъ мечтаній Мабли была сильно возбужденная потребность равенства, односторонне понятаго. Потребность эта, вызванная нравами французскаго общества и политическими формами XVIII вѣка, внезапно и болѣзненно прорвалась въ литературѣ и сдѣлалась основнымъ принципомъ моралистовъ во второй половинѣ этого вѣка. Моралисты предшествующей эпохи знали эту потребность какъ слабость человѣческаго сердца, но не поддавались сами этой страсти и потому относились безпристрастнѣе и благоразумнѣе въ самой идеѣ равенства. Мягкій, чувствительный и гуманный Вовенаргъ говорилъ: "Неправда, будто равенство есть законъ природы; верховный законъ ея -- подчиненіе и зависимость", и въ другомъ мѣстѣ: "Я бы желалъ отъ всего сердца, чтобы всѣ положенія были равны, причемъ мнѣ было бы гораздо пріятнѣе никого не имѣть подъ собою, чѣмъ признавать хотя бы одного человѣка выше себя. Но если ничто такъ не заманчиво въ идеѣ (si spécieux dans la spéculation), какъ равенство, то ничто такъ неосуществимо и фантастично". Однако, нѣсколько лѣтъ спустя, равенство уже становится лозунгомъ моралистовъ какъ натуралистической школы, такъ и спиритуалистовъ. И тѣ, и другіе понимали равенство въ матеріалистическомъ смыслѣ, какъ равенство физическихъ благъ и наслажденій въ общежитіи. Чтобы оправдать свое воззрѣніе, они провозгласили равенство закономъ природы; они утверждали, что природа создала людей равными въ физическомъ и духовномъ отношеніяхъ и, слѣдовательно, предназначила ихъ къ полному равенству въ жизни; а чтобы объяснить неравенство, существующее въ дѣйствительности, они заявляли, что всякое неравенство есть только слѣдствіе ошибочнаго воспитанія и дурныхъ учрежденій, и что цѣлью правильнаго воспитанія и мудрой политики должно быть возстановленіе первоначальнаго равенства. Но система натурализма {Такъ обозначали свое направленіе сами приверженцы матеріалистическихъ воззрѣній на нравственность и политику въ XVIII в. См. Système de la Nature. T. VI, p. 188.} не была въ состояніи доказать правомѣрность матеріальнаго равенства. Признавая страсти естественнымъ послѣдствіемъ физическихъ ощущеній, Гельвецій, напр., не имѣлъ никакого основанія осуждать вольное прошеніе страстей, необходимо ведущихъ къ неравенству, и самъ подрывалъ доктрину, что по самой природѣ своей люди предназначены въ абсолютному равенству. Это противорѣчіе между требованіемъ равенства и оправданіемъ страстей вздумалъ устранить Мабли. Раздѣлявшій сначала взглядъ натуралистовъ на страсти, Мабли пришелъ, наконецъ, къ убѣжденію, что онѣ несовмѣстимы съ равенствомъ и что надо или отказаться отъ послѣдняго, или принести всѣ страсти въ жертву абсолютному равенству. Такимъ образомъ, онъ возвратился къ аскетическому началу, крайнему и одностороннему примѣненію спиритуализма къ жизни. Онъ доказывалъ, что только одинъ путь ведетъ къ абсолютному равенству -- абсолютное искорененіе страстей, отрѣшеніе отъ личныхъ интересовъ и полное обезличеніе человѣка; что абсолютное равенство требуетъ такого уменьшенія потребностей, чтобы онѣ шли не далѣе ежедневнаго пропитанія тѣла; что оно требуетъ крайняго самоограниченія воли и способностей индивидуальнаго человѣка.
Мабли шелъ очень послѣдовательно въ этомъ направленіи; но никакая послѣдовательность не исправляетъ ложнаго исходнаго положенія, а только яснѣе обнаруживаетъ его несостоятельность. Мабли требовалъ искорененія страстей путемъ законодательныхъ мѣръ для водворенія въ обществѣ равенства; но, въ то же время, онъ хорошо сознавалъ, какъ глубоко коренятся страсти въ природѣ человѣка, и онъ пришелъ къ заключенію, что только при полномъ равенствѣ возможно подавленіе страстей. Такимъ образомъ, вся система Мабли основана на безвыходномъ вращеніи; для того, чтобы установить полное равенство между людьми, необходимо устранить страсти; а атрофія страстей возможна только при господствѣ абсолютнаго равенства.
И такъ, цѣль, которую Мабли ставитъ человѣчеству,-- равенство, обусловленное подавленіемъ страстей,-- весьма проблематична даже съ его теоретической точки зрѣнія. Но не менѣе проблематично самое средство, которое онъ предлагаетъ для достиженія этой цѣли. Призваніе нравственно исправлять и совершенствовать общество Мабли переноситъ съ моралистовъ и проповѣдниковъ на законодателей, обязывая ихъ подвигать общество искусственными и принудительными мѣрами къ нравственно-соціальному идеалу. Этотъ основной принципъ теоріи Мабли вызываетъ на свѣтъ новую трудную проблему организаціи законодательной власти, призванной пересоздать человѣка и общество. Какъ же разрѣшаетъ эту проблему Мабли?
Кто тѣ всемогущіе законодатели, на которыхъ онъ возлагаетъ трудную задачу нравственнаго перевоспитанія человѣчества? Кому должна быть предоставлена страшная власть, соединяющая въ однѣхъ рукахъ оба меча, о которыхъ говоритъ средневѣковая политическая теорія? Какъ должны быть согласованы законодательная власть и исполнительная для того, чтобы политика не уклонялась отъ пути, начертаннаго ей этикой?