Въ виду этого Мабли осуждаетъ всѣ революціонныя попытки прошлаго, которыя противорѣчили общепринятымъ воззрѣніямъ, напр., даже возстаніе англійскихъ пуританъ, хотѣвшихъ устроить республику на развалинахъ монархіи, къ которой привыкла Англія, и потому, несмотря на свое временное торжество, ничего не достигнувшихъ. Особенно же безполезно вступать въ борьбу противъ корысти, "ибо эта бѣшеная страсть пріобрѣтаетъ новыя силы въ борьбѣ; чѣмъ болѣе растутъ ея опасенія, тѣмъ она становится смѣлѣе и въ концѣ она всегда одерживаетъ побѣду".

Мабли совѣтуетъ отказаться отъ нападокъ на собственность не только въ виду безплодности такой борьбы; онъ замѣчаетъ, что эта борьба неминуемо должна возбудить еще болѣе сильныя и вредныя страсти, чѣмъ тѣ, которыми поддерживается собственность. По такимъ соображеніямъ онъ осуждаетъ даже всякое стремленіе со стороны самого правительства законодательными мѣрами уравнивать имущество гражданъ. "Какова будетъ участь людей,-- спрашиваетъ онъ,-- если законы, предназначенные усмирять страсти и поддерживать миръ въ обществѣ, сами будутъ возбуждать въ немъ безпрестанныя бури?" Въ концѣ-концовъ, онъ заявляетъ, что вездѣ, гдѣ собственность установлена, на нее нужно смотрѣть, какъ на основаніе порядка, мира и общей безопасности. Поэтому Мабли восклицаетъ, обращаясь къ своему царственному ученику: "Не дай Богъ, чтобы подъ предлогомъ осуществить высшее благо, т.-е. установить равенство имуществъ, я сталъ бы убѣждать васъ наложить святотатственную руку на имущества вашихъ подданныхъ!" {De l'Etude de l'Histoire, p. 313.}. Точно также и въ трактатѣ о Законодательствѣ Мабли обстоятельно разъясняетъ послѣдствія, къ которымъ должны привести нарушенія права собственности "Что сталось бы съ людьми, если бы законодатель не обязывалъ ихъ къ самому добросовѣстному уваженію собственности, которую они, по общему согласію, считаютъ источникомъ и принципомъ своего благоденствія? Они утратили бы даже то мнимое счастіе, которымъ они теперь пользуются. Вспомнимъ, какимъ бѣдствіямъ подвергались древнія республики вслѣдствіе того, что право собственности не было въ нихъ достаточно священно. Тамъ ежедневно раздавались крики народа, требовавшаго передѣла земли или отмѣны долговъ, и эти крики всегда были сигналомъ раздоровъ. Если жалобы и требованія толпы были отвергаемы, это возбуждало непримиримую ненависть массы противъ имущихъ классовъ; всеобщее недовѣріе овладѣвало умами; граждане наносили другъ другу обиды уже потому, что всякій изъ нихъ ожидалъ самъ подвергнуться имъ, и, поглощенные своими подозрѣніями, усобицами, опасеніями, надеждами и личными разсчетами, они не питали любви ни къ свободѣ, ни къ отечеству. Если же законодатель внималъ крикамъ народа, то отъ этого ни ограбленные, ни обогатившіеся не становились лучшими гражданами; одни думали только о томъ, какъ возмѣстить свой ущербъ, другіе замышляли новую неправду и всѣ одинаково презирали законы, къ которымъ не могли болѣе питать довѣрія".

И, однако, тотъ же самый Мабли, отвергая реформы, которыя предлагались экономистами въ интересахъ земледѣльцевъ, восклицаетъ: "Установите общность имущества и послѣ этого ничего не будетъ легче, какъ утвердить общественное равенство и упрочить на этомъ двойномъ основаніи благополучіе людей". Тотъ же Мабли совѣтуетъ правительству способствовать торжеству коммунизма и всю задачу здравой политики сводить къ постоянной борьбѣ съ природой человѣка для того, чтобы достигнуть фантастическаго идеала равенства и общенія имуществъ. "Я. знаю,-- говоритъ Мабли,-- что физическія и нравственныя свойства отдѣльныхъ людей не равны; знаю, что и по установленіи полнаго равенства, люди, несомые вихремъ случайностей, встрѣтятъ въ жизни болѣе или менѣе благопріятныя условія, и что если ихъ предоставить самимъ себѣ, равенство скоро должно исчезнуть. Но развѣ на политикѣ не лежитъ обязанность заглушать зародыши зла или препятствовать тому, чтобъ они не развивались? Наши предѣи не видѣли опасности, которая имъ грозила, и не сопротивлялись условіямъ, подготовлявшимъ неравенство; мало того, они содѣйствовали ему, установивъ поземельную собственность: ихъ невѣжество служитъ имъ оправданіемъ. Но по мѣрѣ того, какъ общество замѣчало, что подъ покровительствомъ собственности расли безпорядки и что увеличивавшееся со дня на день неравенство давало новую пищу страстямъ, развѣ на Долю политики не выпадала обязанность проникнуть до источника зла и поставить преграды потоку, который готовъ былъ разлиться черезъ край? Развѣ не слѣдовало установить, подобна Ликургу, общность имуществъ или, по крайней мѣрѣ, подобно римлянамъ, обратиться къ помощи аграрныхъ законовъ? Но. чего не сдѣлала въ свое время политика, отвлеченная отъ своей задачи интересами богачей и честолюбцевъ и превратившаяся въ орудіе страстей, почему бы теперь не осуществить того философамъ?" {Doutes, р. 19.}

И такъ, неравенство и собственность осуждаются во имя нравственности и на политику возлагается задача привести человѣчество законодательными мѣрами къ состоянію равенства и общенію имуществъ и, въ то же время, собственность признается краеугольнымъ камнемъ порядка, мира и общественнаго благополучія, а государственной власти воспрещается нарушать святотатственной рукою право собственности.

Такое кажущееся противорѣчіе во взглядахъ Мабли объясняется тѣмъ, что онъ находилъ нужнымъ посредствомъ цѣлой системы законодательныхъ мѣръ предварительно ослабить и искоренитъ страсти въ человѣческомъ сердцѣ, пріучить людей къ уменьшенію и упрощенію потребностей и, такимъ образомъ, постепенно приблизить ихъ къ состоянію равенства, соотвѣтствующему видамъ природы. Когда нравы будутъ скромны, когда потребности будутъ настолько ограничены, что бѣдный будетъ доволенъ своею бѣдностью, а богатый не будетъ находить никакого преимущества въ богатствѣ; когда добродѣтели будутъ болѣе уважаемы и полезны, чѣмъ титулы и богатства, и когда положеніе въ обществѣ (les rangs) будетъ цѣниться сообразно съ честностью,-- тогда, по этимъ симптомамъ, законодатель узнаетъ, что его народъ въ состояніи сообразоваться съ намѣреніями природы и наслаждаться въ равенствѣ счастіемъ, для котораго онъ предназначенъ {De la Législ., р. 84.}.

Мабли посвятилъ много размышленій на то, чтобъ облегчить политикѣ эту задачу и указать ей средства для достиженія поставленной имъ цѣли. Изображеніе пути, которому должна слѣдовать политика для ослабленія въ обществѣ корысти и. честолюбія и установленія въ немъ равенства, составляетъ главное содержаніе трактата о Законодательствѣ и занимаетъ много мѣста и въ другихъ сочиненіяхъ Мабли. Самъ онъ придавалъ этимъ разсужденіямъ непосредственно практическое значеніе, и многіе современники его принимали ихъ настолько серьезно, что присвоили этому писателю громкое и притязательное прозвище законодателя, другіе же острили надъ совѣтами Мабли, находя ихъ чрезмѣрно наивными. Гриммъ писалъ въ своей Корреспонденціи {Corresp. Littéraire. Sec. Partie. Т. III, p. 201. Изд. 1812 г.} о трактатѣ Мабли, что это сочиненіе три или четыре тысячи лѣтъ назадъ могло бы казаться поучительнымъ; "можетъ быть, и теперь еще,-- говоритъ Гриммъ,-- найдется какой-нибудь кантонъ въ Швейцаріи или захолустье Америки, гдѣ его признаютъ яснымъ и глубокомысленнымъ, но оно не такъ-то легко будетъ имѣть успѣхъ во Франціи". Гриммъ, однако, жестоко ошибся и самъ еще былъ свидѣтелемъ попытки привить къ французскому обществу нѣкоторыя черты идеала, начертаннаго аббатомъ Мабли. Вслѣдствіе этого, повидимому, чисто фантастическія разсужденія этого писателя заслуживаютъ полнаго вниманія историковъ; его духомъ прониклось и на его идеяхъ воспиталось то поколѣніе, которое мечтало о нравственномъ возрожденіи французскаго народа путемъ законодательныхъ мѣръ и увлеченія котораго всегда будутъ служить однимъ изъ самыхъ поучительныхъ моментовъ въ человѣческой исторіи.

-----

Мабли, конечно, не могъ предвидѣть, какое примѣненіе будетъ сдѣлано изъ его теоріи; но онъ имѣлъ передъ собою опытъ исторіи и могъ найти въ ней критеріумъ для своего идеала. Поэтому намъ естественно представляется вопросъ: какъ относился онъ къ исторіи? И въ этомъ случаѣ, можно сказать, подтверждается наблюденіе, что исторія не въ силахъ разочаровать или вразумить утописта; утопія потому и называется утопіей, что не нуждается ни въ пространствѣ, ни во времени, и, слѣдовательно, исторія не можетъ служить ей препятствіемъ.

Свой этико-соціальный идеалъ, къ достиженію котораго должно было стремиться законодательство, Мабли считалъ дѣломъ будущаго; вмѣстѣ съ тѣмъ, однако, чтобы внушить большую увѣренность въ достижимости указанной имъ цѣли, онъ старался доказать, что начертанный имъ идеалъ уже существовалъ въ дѣйствительности, уже былъ, по крайней мѣрѣ, однажды, осуществленъ мудрымъ законодателемъ. Эта необходимость опираться на исторію, взывать къ ея свидѣтельству вовлекаетъ Мабли въ противорѣчіе съ его общими взглядами на эту науку. Признавая историческое развитіе народовъ уклоненіемъ отъ нормальнаго исходнаго пункта, Мабли естественно былъ склоненъ пренебрегать опытомъ исторіи и, дѣйствительно, онъ нерѣдко прямо отвергаетъ всякое примѣненіе историческихъ наблюденій къ настоящему. Не опытъ прошедшаго, "не искаженныя въ угоду монарховъ и знатныхъ лѣтописи народовъ", а тайникъ человѣческаго сердца долженъ служить, по его мнѣнію, руководствомъ для честнаго политика. Но, съ другой стороны, это пренебреженіе сопровождается у Мабли страстью ссылаться на историческіе факты и искать въ прошедшемъ опоры для подкрѣпленія своей идеальной теоріи. Смотря на прошлое вообще какъ на печальную, мертвенную пустыню, Мабли находитъ въ немъ оазисы, къ которымъ онъ любитъ возвращаться, чтобы почерпнуть въ нихъ новыя силы для обращенія скептиковъ. Самый отрадный оазисъ представляетъ для Мабли законодательство Ликурга; иногда же для разнообразія онъ углубляется въ эпоху патриціевъ и плебеевъ. Представленіе Мабли о Ликургѣ расходится, конечно, далеко съ выводами, которые современная наука считаетъ возможнымъ сдѣлать изъ историческихъ данныхъ. Для Мабли Ликургъ -- законодатель, который имѣлъ въ виду обезпечить между спартанцами полное общеніе имуществъ {Si le moindre rayon d'espérance frappait, notre raison, ne devrions nous pas aspirer à cette heureuse communauté de biens, tant louée, tant regrettée par les poètes, que Lycurgue avait établie à Lacédémone, que Platon voulait faire revivre dans за république et qui grace à la dépravation des moeurs ne peut plus être qu'une chimère dans le monde? Dr. et Dev. d Oit., p. 380.}; вопроса объ илотахъ и рабахъ Мабли не охотно касается, а о періэкахъ, т.-е. подвластномъ спартанцамъ населеніи, вовсе не упоминаетъ. Даже съ точки зрѣнія научныхъ средствъ XVIII вѣка злоупотребленіе именемъ и авторитетомъ Ликурга у Мабли непростительно. Его разсужденія о древней Спартѣ -- наглядный примѣръ тѣхъ сумерокъ между исторической наукой и фантазіей, въ которыхъ такъ удобно ютятся всякія историческія гипотезы и политическіе идеалы. Что касается Рима, то достаточно упомянуть, что Мабли держится довольно общаго до Нибура недоразумѣнія, въ силу котораго законъ Лицинія и Столона, ограничивавшій право пользованія общественной землей, понимался въ смыслѣ ограниченія права поземельной собственности вообще. Странно при этомъ, что Мабли относится крайне несочувственно къ Тиберію Гракху, видя въ немъ не возстановителя стариннаго закона объ общественной землѣ, а честолюбца, который разнуздалъ страсти, чтобы проложить себѣ путь къ узурпаціи власти.

Въ связи съ произвольнымъ истолкованіемъ явленій прошедшаго находится у Мабли и ложная оцѣнка низшихъ формъ человѣческаго развитія, между прочимъ, романтическое отношеніе къ дикарямъ. Мабли, какъ и другіе моралисты XVIII вѣка, охотно ссылается на примѣръ дикарей Америки и Африки и ставитъ существующее между ними равенство въ образецъ европейцамъ. Достаточно прочесть одну главу изъ путешествій Бекера или Ливингстона, чтобы убѣдиться, что то равенство, которое встрѣчается у племенъ, еще не привыкшихъ даже носить одежду, есть равенство чисто отрицательнаго свойства; оно заключается въ одинаковомъ отсутствіи всего, что приноситъ съ собой цивилизація. Всѣ одинаково неразвиты и суевѣрны, одинаково зависятъ въ своемъ пропитаніи отъ случая и природы, одинаково необезпечены относительно своей свободы и жизни отъ нападенія сосѣднихъ племенъ и произвола своего властителя. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, между женщинами и мужчинами, между слабыми и сильными, между простодушными и злыми, между знахарями и жертвами ихъ обмана, между побѣжденными и побѣдителями существуетъ, можетъ быть, большее неравенство, чѣмъ то. которое въ нѣкоторыхъ другихъ отношеніяхъ существуетъ между членами цивилизованныхъ обществъ.