— Был кормщиком, стал — острожником.
— Еще и покойником за добрые свои дела станешь! — посулил Ржевский. — Плачет по тебе петля-от!
— Того и тебе, воевода, не миновать! — с той же спокойной и ровной злобой сказал Рябов. — Смерть и тебя поволокет. Отмогильное зелье даже для князей не отрыто…
Дьяки охнули на страшную дерзость, караульщики поставили алебарды в угол, готовясь крутить кормщику руки, но Ржевский как бы вовсе ничего не заметил, только едва побледнел. В избе снова сделалось тихо. Сильвестр Петрович поднял голову, посмотрел на широкую спину, на широкие гордые плечи Рябова: кормщик стоял неподвижно, точно влитой…
— Не тихий ты, видать, уродился! — заметил Ржевский.
— На Руси — не караси, ершей поболее!
— Ты-то за ерша себя мнишь?
— Зачем за ерша? Есмь человек!
Князь Василий сел прямо, уперся локтями в стол. Ему было неловко перед этим бесстрашным мужиком, он все как-то не мог угадать — то ли улыбаться надменно, то ли просто велеть высечь батогами кормщика, то ли встать и ударить его в зубы. Тусклым голосом спросил:
— Таким и жизнь прожил, ершом?