Сильвестр Петрович обернулся у двери, морщась от боли в ноге, сказал:
— Семнадцать ран на нем — ножевых, сабельных, пулевых. Живого места нет. И не тебе над ним смеяться, князь Василий…
Его лицо исказилось бешенством, срывающимся голосом он крикнул:
— Доблестного воина, истинного и достославного героя, коими Русь держится, по изветам иноземцев да злодея Прозоровского, заточили в узилище, катам на радость! В уме ли ты, Ржевский? Время минется, истина наверх выйдет, не было еще того на свете, чтобы с прошествием годов правда потерялась, все узнают люди, ну, а как узнают — каким ты тогда предстанешь? Я не к совести твоей говорю, ты ее не ведаешь, я — к хитрости говорю. Глупо, глупо, князь Василий, делаешь, ну да шут с тобой, что тебе кланяться, о чем тебя просить…
Он повернулся к двери; забыв про засов, дернул скобу, выронил костыль, ушибся ногой и с коротким стоном припал к бревенчатой стене съезжей. Ржевский подхватил его за плечи, поднял костыль. Сильвестр Петрович дышал рывками, холодный пот катился по его серому лицу.
Отворив дверь, воевода крикнул дьяков. Гусев и Абросимов вошли с поклонами, совсем напуганные, ничего не понимающие: подслушивали, как узник Иевлев орал на воеводу князя Ржевского. Князь Василий заговорил строго:
— Господина Иевлева содержать в остроге, твердо памятуя, что есть он капитан-командор и от сего своего звания никем не отрешен. Нынче же будет к нему прислан лекарь, и тот лекарь станет ходить к нему как похощет. В естве и в ином прочем чтобы отказу сии узники не слышали. Кормщика Рябова содержать совместно с господином капитан-командором, а впрочем, как им возжелается…
Дьяки кланялись сначала только воеводе, потом еще пуще — Сильвестру Петровичу. За открытою дверью жадно слушали караульщики: вышло узникам послабление, — видать, правы были инженер Резен да одноногий веселый боцман. Ох, трудна государева служба — поди знай, угадай, каково завтра случится.
Сильвестра Петровича увели под локти, узник сразу стал персоною. Ржевский опять опустился на лавку, сердито принялся листать бумаги. Дьяки посапывали за спиною, готовились объяснять, ежели спросит воевода, нынче в пользу капитан-командора. Уже совсем рассвело, утренние лучи солнца пробивались в окна. Ржевский поворотился к дьякам, спросил усталым голосом:
— Виновен Иевлев в сих злодействах и скаредностях али не виновен?