— Для ради того, что героем погиб в честном бою со шведом Крыков твой, не велел я шпагу его убрать из церкви. Давеча смотрел я опросные листы — с кем он водился: беглые от Азова, расстриги — старца Дия дружки, мятежное семя, стрельцы — сучьи дети, коим плаха уготована, ярыги, что по-над Волгою зипуна достают…
Иевлев стоял неподвижно, не отвечая, опустив голову, опираясь на костыль.
— Словно об стену горохом! — сказал Петр. — Что молчишь? Что думаешь?
И уже без гнева, но с недоброй насмешкой в голосе, посулил:
— Сдружись ты поближе с сим Крыковым, худо бы, Иевлев, с тобою кончилось. Вон Толстому — жизнь не в жизнь. Умен мужик, а я-то помню. Все помню. Служит ныне верно, да ведь я не забывчив. Ну? Что помалкиваешь?
— Крыков покойный доблестную смерть принял! — смело глядя в выпуклые глаза царя, ответил Сильвестр Петрович. — Я ему не судья, государь, как не судья и тем, которые шведов побили на Марковом острове. Более ничего не знаю, на том прости…
— Бог простит! — с угрюмой усмешкой, отворачиваясь от Иевлева, молвил царь. — Идем, не рано, я чай!
На валу цитадели их обоих ждал инженер Резен — показывать стрельбу из новых пушек.
— Начинай! — велел Петр.
Пушки палили исправно, ядра с визгом летели над широкой, полноводной Двиной, пушкари в новых кафтанах, быстрые, ловкие, работали споро и весело. Царь остался доволен стрельбой, похвалил Резена, велел новые пушки нынче же спехом ставить на корабль «Святые Апостолы». Резен не понял, для чего; Петр объяснять не стал; широко шагая, пошел к пленному шведскому фрегату, названному теперь «Фортуна». На корме и на мачтах нового судна развевались белые с синим андреевские флаги. Матросы вздернули на грот-мачту государев штандарт — флаг с двуглавым орлом, у которого в клювах виды двух морей: Белого и Каспийского, в правой лапе — вид Азовского моря, левая лапа свободна.