Но не одни евреи и индусы исповедовали учение о душе-огне: многие народы на ранней ступени развития были опытом и размышлением приведены к этому представлению, так что в совокупности независимых друг от друга открытий создалась по всей земле единая мирообъяснительная гипотеза, облеченная, очевидно, неотразимой убедительностью для человеческого ума. Она гласит: душевная жизнь -- не что иное, как горение; и так как антропоморфическому мышлению древнего человека представлялось одушевленным все, что существует, то он считал горением всякое бытие, более сильным и явным -- бытие человека и животных, слабым и скрытым -- бытие растений и камня.

По Риг-Веде Агни живет в сердце человека: "Из нашего сердца выглядывает Многовидно-рождающийся". Он живет и в зверях -- в лошади, осле и козле, в растениях, в камнях, "во всем", и сама земля "беременна им" {Oldenberg 1. с. стр. 77--81. 121.}. Зенд-Авеста учит: "Кровь произошла от воды, волосы--от растений, жизнь -- от огня", и Ормузд говорит, перечисляя чудеса творения: "Я вложил огонь в растения и другие вещи, не сжигая их" {Bertholet 1. с. стр. 356.}. Греческую мифологию мы узнаем только в поздний период ее развития, когда первоначальные представления были уже давно забыты или претворены неузнаваемо. Но несомненно греки с древнейших времен считали тело человека исполненным огненного духа {О. Gruppe, Griech. Mythol., 1906, Bd. II, стр. 848 и прим. 10-ое.}; в орфическом гимне к Гефесту, богу огня, прямо сказано: "ты обитаешь тела смертных" {Orph. hymn. 65, 9: Somata thneton oikeis.} и, может быть, то же верование еще тлело у греков, как позже и у римлян, в обиходном уподоблении человеческой жизни горению светоча {C. Bötticher, Altar der Demeter zu Eleusis, в Philologiis 1867, Bd. 25, стр. 27--28.}.

II.

В круге этих представлений центральное место занял, разумеется, человек. Безотчетный интерес побуждал людей доискиваться преимущественно законов собственной душевной жизни, и в этой области естественно накоплялся наиболее богатый опыт. В итоге оказывается, как и следовало ожидать, что умозрение народов углубило и разработало ту мысль о жизни, как горении, и душе, как огне, особенно в применении в человеку. Таитянин считал своего бога Оро воплощением огня и видел в животном, дереве и камне огненное начало, но и там и здесь он только констатировал факт; только о человеке он знал глубоко-обдуманную подробность, что бог взял из своей головы огня, чтобы вложить его в человека {Waitz-Gerland, Anthropologie der Naturvölker. Bd. 6, 1872, стр. 307 и 367.}.

Общность исходной мысли сделала то, что всюду, где эта мысль возникла, из нее развернулся одинаковый ряд представлений. Человек чувствует себя наиболее одушевленным из всех созданий; он, так сказать, весь -- душа; но одушевленность -- горение, душа -- огонь; итак, очевидно, что человек уже по самому акту творения и в каждом новом рождении -- огненной природы. Действительно, это представление мы находим у многих народов. Существовало, повидимому, древнейшее индо-европейское верование, что первый человек пал на землю в небесном огне, т.-е. в молнии, или был создан на земле богом огня, который сам низошел с неба в молнии {Kuhn, Die Herabkunft des Feuers, стр. 10 и 256--256.}. Веды называют первым человеком рожденного в молнии Иаму, и виднейшие жреческие роды древней Индии вели свое происхождение от огня, как Ангирасы, потомки Агни, Атарваны, от слова "атар" -- огонь, или непосредственно от молнии, как род Bhrgu. Афиняне верили, что их мифический родоначальник Эрнхфоний родился от земли и огня {Röscher, s. v. Hephaistos, столб. 2064.}, и северо-американские дакоты рассказывали, что их племя произошло от "красной громовой стрелы", т.-е. от молнии {Bastian, Die Vorstellungen von Wasser und Feuer, и Zeitsehr. f. Ethnol. 1869, Bd. I, стр. 421.}. Та же мысль лежит в основании греческого мифа о Прометее. Первоначально Прометей -- не что иное, как олицетворение огня, он тожествен с Гефестом -- "огненосный бог" {"Pvrphoros theos".}, и еще в историческую эпоху его почитание было отчасти неотделимо от почитания Гефеста. Именно в этом качестве, как космическое божество огня, он был признан и творцом человеческого рода: он (или Афина) вдыхает огонь-душу в тела людей, вылепленные им (или совместно им и Афиною) из земли и воды. Представление, что человек был создан из земли и огня, глубоко коренилось в сознании греков; еще Платон в "Протагоре" повторяет это верование {Plat. Protag. 320 D.}. Сюда примыкает и другое, еще более странное представление, уподоблявшее зачатие человека добыванию огня посредством трения. Было естественно напасть на эту мысль, так как сотворение человека-огня должно ведь каждый раз совершаться сызнова. Возникла прочная система воззрений, сводившая небесный огонь -- молнию, земной огонь и зачатие человека к одному акту: добыванию огня посредством трения. Это представление глубоко укоренилось в Риг-Веде; отец в зачатии играет роль pramantha -- заостренной палки, вращением которой добывался огонь, мать -- роль arani, диска, в углублении которого вращалось острие; и оба эти инструмента были обожествлены. Гимны Риг-Веды полны показаний этого рода. "Вот pramantha, гласит один гимн к Агни; родитель готов. Принеси владычицу рода (т.е. arani); произведем Л гни посредством трения, по древнему обычаю". "Агни скрыт в arani". как зародыш покоится в матке". "Введи по правилам pramantha в arani, простертую пред тобою; она тотчас зачнет и родит Плодородного (т.-е. Агни)". Добывание огня изображается так: "Во время жертвоприношения мать сна чала приняла к себе отца. Он сочетался с нею, и мать принимает в зев, имеющийся у нее, семя плода, желаемого ею. Мать рождает, и плод ее растет в потоках возлияния". С этим представлением связаны мифы о Матаришване, принесшем огень людям: его имя означает "разбухающий в матке": очевидно, он олицетворяет собою фаллус -- pramantha {F. Baudry. Los Mythes du feu et du breuvage eéleste ehez les nations indo-europécimos, в Revue Germanique t. XIV, 1861, стр. 362--366. Сравн. Oldenberg 1. с. стр. 126.}. Если даже оставить в стороне гипотезу Куна {Kuhn, 1. с. 77 и след., сравн. II. Тейлор, "Происхождение арийцев и доисторический человек", рус. пер. Москва 1897, стр. 311.}, разделяемую Дешармом, Веклейном и другими учеными, по которой греческое имя Прометей произошло от санскритского pramantha -- названия той заостренной палки, употреблявшейся при добывании огня, или от pramathyus, как называли человека, вращавшего ее,-- во всяком случае достоверно, что и греческое мышление уподобляло акт зачатия добыванию огня {Roscher, s. y. Hephaistos, столб. 2059.}; отсюда, между прочим, непереводимое греческое речение: Hephaistos gonimon pyr, т.-е. "Гефест -- в родах огонь" или родовспомогательный огонь; он же, по словам Диодора, "много споспешествует всем в рождении". Аристофан в одном месте называет женский половой орган словом esc Нага, означавшим собственно arani, позже очаг {Baudry, 1. с, стр. 363.}.

Поздний след той же "огненной" концепции творения мы находим в широко распространенных верованиях о зарождении от искры, высекаемой из камня. Так, например, сказание о Тивериадском море повествует: "И взя Господь посох и нача бити кремень и рече: вылети из сего кремени аггелы и архангелы по образу моему и по подобию и бесплотнии. И почаше от того кремени вылетати силы огненные, и сотвори Господь аггелы и архангелы и вся девять чинов" {Барсов в "Чтениях в Имп. Общ. Ист. и Древн.", 1886, ч. II.}. Северно-русская версия этой легенды прибавляет характерную черту: когда сатана, подражая Богу, начал таким же способом высекать из камня для себя темное воинство, Бог "взял скорей и зааминил. Перестали выскакивать силы нечистые, а стал выскакивать только огонь, как и теперь бывает при ударе железом о камень" {Он же, в "Труд. этнограф. Отд. Имп. Общ. Естествознання", кн. III, вып. I.}. Точно тоже рассказывают горные черемисы Казанской губ. о сотворении Богом Юма добрых духов, мордва -- о сотворении Вярдя-Шкаем богов или "матерью" Анге-Патяй добрых духов, и т. п.

Этим теориям творения и зачатия соответствуют у других народов аналогичные представления о смерти: смерть возвращает душе ее подлинный вид -- освобожденная от тела душа есть снова чистый огонь. По убеждению таитян души умерших пребывают в средоточии мирового огня -- на солнце {Waitz-Gerland 1. с, ibid.}; самоанцы верили, что души умерших ночью слетают на землю тучей огненных искр {Тэйлор. Первобытная культура. 2-ое изд. 1896 (рус. пер), т. II, стр. 132.-- G. Roskuff. Das Religionswesen der rohesteu Naturvölker, Leipz. 1880, стр. 95.}. Полярные эскимосы рассказывают, что до появления смерти не было и света: со смертью явились солнце, месяц и звезды, потому что когда люди умирают, они всходят на небо и начинают светить {Knud Rasmussen. Neue Menschen. Ein Jahr bei den Nachbarn des Nordpols. Uebcrs. von Elsb. Rohr. Bern, 1907, стр. 121.}; сюда же принадлежит и распространенное среди многих народов верование, что блуждающие огни суть неуспокоенные погребением души умерших {Grimm. Deutsche Mythologie, 2-te Ausg. 1844. Bd. II, стр. 858--870.}.

III.

А между зачатием и смертью -- жизнь: горение огня. Душа-огонь горит в разных созданиях различно -- в одних сильнее, в других слабее; и есть существа огненные по преимуществу. Это представление об огненной твари особенно подробно разработали греки. Все звери и птицы, проявляющие необузданную ярость или большую напряженность воли, считались у них исполненными огня. Как и египтяне, они признавали огненный дух во льве {Для дальнейшего см. особенно Gruppe 1. с. стр. 793--799.}; огненными слыли у них также бык, бегемот и крокодил. Особенно укоренилось у них представление об огненной природе осла, вследствие его крайней похотливости; оттого он был посвящен Гефесту или Дионису, или, чаще всего, богу земного огня, Тифону. Хищные птицы все считались полными огня. Орел искони являлся у греков носителем молнии; греки, как и египтяне и сирийцы, верили, что именно в силу своей огненности он способен более всякого другого живого существа приближаться к солнцу и выносить его жар. Петух считался огненной птицей равно в Греции и в древнем Иране; то же представление мы встречаем и у многих других народов: германцы и русские называют огонь красным петухом и в старину прикрепляли на крышах резное изображение петуха для отвращения молнии и пожара. Типичен для этих верований созданный эллинской фантазией образ огненной птицы -- феникса; не совсем были чужды они и римлянам, как свидетельствует, например, латинское название цапли -- ardea -- огненная. Та же мысль породила в воображении индоевропейских народов бесчисленные фантастические образы огнедышащих коней и чудовищ. Во всех этих образах, от коней греческого Ареса: Aithon -- "Жар" и Phlogios -- "Пыл", кобылы Агамемнона Aithe и коня Гектора Aithon {II. XXIII, 295 и VIII, 185. У Гомера aithon, огненными, конечно d психологическом смысле, называются: орел, бык, конь, лев, виноградная лоза и железо; см. Е. Buchholz, Die drei Naturreiche bach Homer, 1873 (в Homer. Realien, Bd. 1, 2-te Abth.)}, до русского Конька-Горбунка, огонь, пышущий из пасти или ноздрей чудовища, должен символизировать ярость или стремительность последнего, т.-е. его психический склад. Так Илиада изображает Химеру --

Лютую, коей порода была от богов, не от смертных: