Лев головою, задом дракон и коза серединой,

Страшно дыхала она пожирающим пламенем бурным (VI 180--182).

Но, разумеется, наиболее несомненным должно было казаться присутствие огня в растениях, явствовавшее из факта их горючести. В ту эпоху, когда огонь добывался трением, эта мысль напрашивалась сама собой, и естественно, что она была широко распространена в человечестве. Преимущественно таящими в себе огонь считались, конечно, растения наиболее горючие. У греков огненосными слыли липа, тутовое дерево, лавр, плющ,-- постоянный атрибут Диониса, и в особенности виноградная лоза и смоковница, которые считались обиталищем огненного демона или даже самого Диониса, нисходящего в молнии {Gruppe l. е. стр. 7S5--787.}. То поразительное представление о тожестве психического жара и физического огня, которое проникает многие из этих верований, особенно ясно выразились как раз в мифологии растений. Кун, в своей знаменитой книге о нисхождении огня, доказал многочисленными примерами, как широко был распространен у различных народов обычай употреблять для добывания огня трением именно те растения, из которых добывались опьяняющие напитки. Эта практика основывалась, очевидно, на убеждении, что физический огонь и экстаз опьянения по существу тожественны -- два разновидных проявления огненного начала. Напиток, воспламеняющий душу, у многих народов считался священным, и далеко простиралось верование, что священный напиток низошел к людям в небесном огне; так, у индусов орел Индры, символ молнии, приносит с неба сому, у греков орел Зевса -- нектар, у германцев орел Одина -- мед.

IV.

Отсюда вполне последовательно развилась огненная теория аффектов: экстаз и страсть суть разгар душевного огня. Так евреи представляли себе Божий гнев бушеванием пламени, и индусы объясняли разгоранием внутреннего огня всякое страстное напряжение воли. У греков это представление ярко выразилось в мифологии двух божеств: Диониса, насылающего исступление, и Афродиты, богини любви. Дионис рожден от молнии, убивающей его мать, и сам он -- огонь, как показывают его эпитеты: "огнерожденный", "огненный" {"Pyrigenes" н "empyros", "руг euion".}; еще у Эврипида он является в пламени внезапно загоревшегося дома. В сознании древнего грека страстная любовь есть одержимость огненным духом. Женщину создал Гефест,-- она от природы наделена силою воспламенять страсть {Roscher s. m. Hephaistos, столб. 2064.}; Афродита носит эпитет "огненной", и Эрос обыкновенно изображается с факелом: он "зажигает" душу, а его обычные эпитеты -- "огненосный", "огнешумящий", "огненный" {Афродита у Ноннил -- "pyroessa", Эрос в орфич. гимн.-- "pyribromos", "pyroeis", у Плутарха "pyrforos"; см. A. Furtwängler у Roscher'a s. y. Eros, столб. 1363-64. Апулей об Амуре: ignis totius deus... flammis et sagittis arma tus; Grappe 1. с. II S49.}; в любовном заклинании, обращенном к Гекате, говорится о "неусыпном огне, сжигающем душу" {Fléxon akoimeto pyri ten psychen.}, и огонь играл важную роль в любовных заклинаниях {Арнобий поясняет: ибо и Венера -- огненной природы. Так же и Serv. ad Aen.: "Namque deo Yulkanus mari tus fingitur Veneris, quod Yenerium officium non nisi calore consistit".}. Без сомнения, именно представление о любви, как внутреннем пламени, внушило различным народам мысль соединить в браке богиню любви с богом огня; это сочетание мы находим не только в греческой мифологии (Гефест и Афродита) и в римской (Вулкан и Венера), но и у скандинавов, которые также дали в жены своему Тору богиню любви и деторождения {Gruppe, ibid. u прим. 7-ое; стр. 850.}. Как экстаз, опьянение, любовь, так и всякая страсть и всякий подъем духа -- разгорание. В Магабгарате змей Васука, разъярившись, изрыгает пламя и дым; Гектор в бою "пышет пламенем", а вокруг головы Ахиллеса во время трудного боя пылает неугасимый огонь, зажженный Афиною {II. XIII 53 и XVIII 202--231.}. Таких примеров можно привести сотни из мифологии, поверий, легенд и сказок любого народа. Но излишне говорить в отдельности об аффектах: они -- лишь часть общей психологии. То основное убеждение, что жизнь есть горение и душа -- огонь, породило не только огненную теорию аффектов: из него со строгой последовательностью на разных концах земли было выведено совершенно тожественное учение о душевной жизни человека во всех ее проявлениях, именно то, которое мы нашли у Гераклита и, гораздо подробнее разработанным, у Пушкина. Это было учение о газообразно-огненном, жидком и твердом состояниях духа.

V.

Нельзя без удивления читать в Библии строки, в которых ясно и точно воспроизведены образы Гераклитовской философии и Пушкинской поэзии. Библия -- как бы другая заводь, которую мы, поднимаясь выше по течению, встречаем на пути Гольф-стрема. Его истоки лежат далеко позади; в Библии он течет уже под верхними водами, лишь время от времени посылая на поверхность горячую струю, но Эти струи выдают его непрерывное течение.

Библия сплошьирядом определяет гнев, как вспышку огня, употребляя в этих случаях слова, обозначающие физический огонь: Моисеи "воспламенился гневом" (Исх. 32,19: jichar af--гореть); "Да не возгорается гнев господина моего" (там же, 22, тот же глагол). Так и всякое возбуждение -- пламя: "Душа моя -- среди львов, я лежу среди пылающих" (Псал. 56, 5, lohot-- пылать); "Разгорелось (cham) сердце мое во мне, в мыслях моих воспламенился (tiwar) огонь" (Исал. 38, 4); "Было в сердце моем как огонь (esch) горящий, заключенный в моих костях" (Иерем. 20, 9); "Искры (или молнии, reschef) ревности -- искры (молнии) огненные (esch); она -- пламень сильнейший (schalheweth-jo); большие воды не могут потушить любви и реки не зальют ее" (Песнь песней 8, 6--7).

Книга Иисуса Навина повествует: евреи, завоевывая Ханаан, подошли к городу Гаю; посланные разведчики донесли, что в Гае не много жителей; поэтому Иисус послал против города не все свое войско, а только отряд в три тысячи человек; но жители Гая разбили этот отряд и нанесли евреям тяжелое поражение. И тут сказано: "от чего сердце народа растаяло (jimass -- таять) и стало как вода." (Иис. Нав. 7,5). Тот же образ повторяется многократно. "Оттого руки у всех опустились и сердце у каждого человека растаяло" (тот же глагол, Исайя 13, 7);"Как вода я разлился (schofech, лить), и разделились все мои кости; мое сердце стало как воск, растаяло (jimass) среди моих внутренностей" (Псал. 21, 16); "Вспоминая об этом, изливаю (schofech) душу мою" (Псал. 41, 5); "И ныне изливается (тот же глагол) душа моя во мне; дни скорби объяли меня" (Иов 30, 16). Изречение Гераклита о пьяном, что он шатается, потому что его душа влажна, точно повторено в 106 псалме: "Душа их растопляется (tithmogeg) в бедствии; они кружатся и шатаются, как пьяные".

Состояние уныния или отчаяния определено в этих местах, как жидкое состояние духа; следовательно противоположное настроение, т.-е. уверенность, решимость или упорство, ветхозаветный рассказчик должен был мыслить как твердое состояние духа. Действительно, у пророков читаем: "И выну сердце каменное (ha-ewen, камень) из их тела и дам им сердце плотяное" (Иезек. 11, 19); "Твердость ли камней твердость моя?" (Иов 6, 12); "Весь дом Израплев с крепким лбом и жестоким сердцем. Вот я сделал и твое лицо крепким против их лиц и твое чело крепким против их лба. Как алмаз, который крепче камня, сделал я чело твое" (Иезек. 3, 7-9); "Я поставил тебя ныне укрепленным городом и железным столбом и медною стеною на всей этой земле" (Иерем. 1, 18).