Наконец, Библия применяет и четвертый образ, привычный Пушкину,-- образ речи как изливаемого наружу чувства, речи -- жидкости; как слезами изливается скорбь ("Слезится, собственно капает, dolof, душа моя от скорби", Псал. 118, 28), так душа в скорби изливается речью или молитвой: а Изливаю (schofech) душу мою пред Господом" (1 Цар. 1, 15); "Стоны мои льются (wajitchu,-- литься), как вода" (Иов 3, 24); "Слово мое капало (notef -- капать, литься) на них"(Иов 29,22): "Сотовый мед каплет (тот же глагол) из уст твоих" (Песнь Песней 4, 11).
VI.
И вот наш путь, чрез Библию, Гераклита и Пушкина, вышел как бы в открытое море общечеловеческого мышления. Здесь все, что кипело в глубине, застывает на поверхности словом: слово -- окаменелость народной метафизики. Среди бесчисленных слов, составляющих эту поверхность, проходит яркая полоса слов, в которые облеклось представление о твердом, жидком и огненном состояниях духа, порожденное основным созерцанием жизни и духа как огня. Мы до сих пор бессознательно утверждаем это представление нашей речью, и Пушкину самое слово его родного народа, ожив силою вдохновения, влило в разум это созерцание снова живым и осмысленным, как чрез слово же преимущественно восприняли его из духовной атмосферы человечества и Библия, и Гераклит. Нет ни возможности, ни надобности перечислить все эти слова и речения; ими полон всякий европейский язык. Все слова без исключения, обозначающие те три состояния вещества, перенесены на душевную жизнь; достаточно лишь напомнить этот факт немногими примерами.
Греческие слова: aitho, thâlpo, pyroo, flegmâino -- зажигать, воспламенять, употреблялись и в переносном смысле: воспламенять страстью, гневом и т. п.; отсюда руг uflegmone -- страсть, aithon пылкий, смелый, diâpyros страстный; thermos, горячий, означало и пылкость нрава, откуда thermurgos, горячо-действующий, отважный, и другие производные; azo -- жечь, в переносном смысле -- сохнуть о чем-нибудь. Наоборот, печаль или горе обозначались по-гречески словом élgos, сохранившим в латинском языке свое первоначальное значение холода, algor.
По-латыни ardere, flagrare, flammare -- пламенеть сильным чувством; Проперций скажет даже: flagrare aliquem, как Пушкин -- "горю тобой". Овидий употребляет слова ignis и flamma, как Пушкин "пламень", в смысле любви; calere -- быть горячим, и calere amore -- пылать любовью, даже calere femina, как бы гореть женщиной; torrere -- жечь, сушить, и torret amor pectora-- любовь жжет грудь, у Овидия; таковы же все прилагательные: igneus, calidus, flagrans и т. д., в значении пылкий, горячий, и, наоборот, frigus--холод, в значении душевного холода.
По-французски s'enflammer -- загореться, вспыхнуть, brûler d'amour -- пылать любовью, brûler à petit feu -- лихорадочно ждать; прилагательные chaud, brûlant, ardent в значении "горячий, пылкий" -- и un homme froid -- холодный человек; nonchalance от non calidus -- холодность, равнодушие, небрежность; итальянец говорит: asangue caldo -- в пылу гнева, и a sangue freddo -- хладнокровно. По-английски to burn -- жечь, и to burn with love -- пылать любовью; hot -- горячий, и hotbrained -- вспыльчивый, ardent -- горячий и пылкий, и т. п.-- и cold, cool -- холодный, хладнокровный, равнодушный. В древне-германском языке kveikja означало "зажигать огонь", отсюда немецкие keck -- живой, бодрый, erquicken -- оживлять, освежать Quecksilber -- живое серебро, ртуть; по-немецки heiss, hitzig -- горячий, пылкий, вспыльчивый, brennen vor Liebe -- пылать любовью, и т. п. В русском языке таких слов и речений больше, чем в каком-либо другом европейском языке: только из этого языка мог расцвести огненный цвет Пушкинской поэзии {Вот почему я выбрал, как позднюю заводь, поэзию Пушкина,-- но прежде всего, конечно, потому, что пишу по-русски. Бели бы я писал для англичан, то взял бы Шекспира или Байрона.}. Мы говорим: "весь загорелся", "душа загорелась", "в жару спора", "объяснять с жаром", "тут мой жар несколько остыл", "его жжет раскаяние", "гореть желаньем", "сгореть со стыда", "пылать страстью", "горячий спор", "горячее сочувствие", "вспыхнуть", "вспыльчивый", "пылкий", "горячий", "горячиться", "жгучее недоумение", "жгучее горе", "жаркие мольбы", "жаркие прения", "жаркий спор" и т. п. У Боратынского:
И степи мира облетаю
С тоскою жаркой и живой,
у Кольцова:
Я любила его