Мил сердечный друг
Зазнобил меня, повысушил
Суше ветру, суше вихорю,
т. е. охладить -- значит уменьшить влажность, высушить, сделать более твердым.
Наконец, речь, как жидкость, которою изливается наружу душа. Англичане от слова melt -- топить, плавить, образовали речение: to melt in tears -- залиться слезами, и французы от слова fondre -- плавить, речение fondre en larmes -- залиться слезами; твердая душа, оттаивая, каплет наружу слезы. Так душа в жидком состоянии изливает речь. Санскритский язык от корня arsch, струить, образовал слово rschi -- поэт, глагол hu означал "лить" -- и также "наливать" кому (богу) песен, гимнов, откуда hotar -- жрец. О Несторе "Илиада" говорит:
"Речи из уст его вещих сладчайшие меда лилися"... (reen -- текли). Индо-европейский корень, содержавший в себе две гласных bl, означал кипение или волнение жидкости, как в греческом flyo -- кипеть, и fléo -- переполняться, латинских fluo -- течь и flumen -- река, русских "блевать" и "плевать"; и тот же корень получил значение "пустословить", "болтать"; этот смысл имеют греческие глаголы flyo и flyareo, и ekflysai и существительное fledon -- болтун; в других языках тот же корень получил значение вообще "издавать громкие звуки": по-латыни balare, по-немецки blocken, по-русски аблеять"; по-литовски blianti значит "реветь", "рычать". От латинского fundo, fudi -- лить, выливать, образован глагол effutire -- болтать, проболтаться; англичане говорят: a flow of words, как мы -- "поток слов"; мы говорим: "излить свои чувства", "плавная", fliessend, coulant, flowing или fluent -- речь.-- Присловья и пословицы: "У него с людьми лей -- перелей" (болтовня), "Говорит, как река льется", "К осени погода дождливее, человек к старости болтливее", и т. п.
Так в языках народов открывается полная и стройная система психологических воззрений. В этой системе строго проведены две идеи: во-первых, утверждение совершенного тожества физической и духовной жизни, во-вторых, признание тепла единым и общим субстратом психофизического бытия. В приложении к душевной жизни человека обе эти идеи естественно породили третий, конкретный тезис: всякое душевное состояние есть известное температурное состояние и соответствующий последнему физический строй: газообразный, жидкий или твердый. В скорби внезапной и страшной дух каменеет; тогда недвижны чувства, ум цепенеет, уста безмолвны. Но со временем каменная твердость души смягчается, чувство и мысль приходят в движение,-- душа кипит, и льются слезы, и льются жалобы. Потому что речь -- тоже жидкость: она течет из разрыхленной и тающей души, как весною ручьи из-под снега. Так и всегда говорливость -- знак непрочности духовной. Кто тверд духом, тот скуп в речах; непоколебимая решимость не истаевает словами. Мы говорим много, и сами уподобляем нашу "водянистую" речь перемешиванию жидкости -- двусмысленным словом "болтать". Древние говорили гуще и меньше нашего. Им было довольно писать на камне долотом; потом стали говорить на дощечках резцом, потом на папирусе или пергаменте краской; человеческий дух разжижался и слово истекало все обильнее. Наконец прежние приемники стали малы: надо было дать исток возрастающему напору накоплявшегося внутри слова,-- и не случайно, но в урочный час, было изобретено книгопечатание, точно открыт канал для свободного разлития душевной жидкости в несчетные слововместилища -- в книги, потом в газеты. Позже и наборщик с его печатной доской или литыми буквами оказался недостаточен,-- были изобретены механический набор и ротационная машина, и слово льется неиссякающими полноводными реками. Иеремия, Гераклит и Эсхил выражали свою мысль в немногих плотных словах; теперь писателей -- легион, и все они безмерно многоречивы.-- Мне же да будет оправданием здесь именно разоблачение природы слова. Ведь и призвать к молчанию нельзя иначе, как словом, подобно тому как остановить движущееся тело можно только движением же.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
ИСТОКИ ГОЛЬФСТРЕМА.
Я исполнил первую часть моей задачи -- обнаружил и описал явление. Мне осталась вторая и труднейшая часть -- объяснить это явление, т.-е. найти его достаточное основание. На протяжении четырех или пяти тысячелетий, от Риг-Веды и Библии до нас самих, в человеческом разуме незыблемо коренится знание, что душа -- огонь и различные душевные состояния суть различные стадии горения. Это знание задолго до нас замерло и отвердело в словах, так что мы исповедуем его безотчетно; но некогда оно было живо, и мысль народов кипела, вырабатывая его. Четыре или пять тысячелетий -- для нас незапамятная древность, в жизни человечества -- вчерашний день; это знание слагалось сравнительно недавно, уже на высокой ступени умственного развития. Чтобы понять его, нам надо войти в это живое кипение мысли, столь чуждой нам с виду, и однако единокровной нам, потому что человеческой.