На шоссе было тихо, юркие ящерицы спокойно шныряли по раскаленному солнцем щебню, пересвистывались дрозды.
Раздвинув пошире колючие прутья, Корненко и Александров выскочили из сада на дорогу. У Корненки в руках — туго набитая наволочка, у Леньки — рубаха.
— Пошли, что ли?
— А не зазекают?
— Чего там зазекают! Мы вдоль забора и в шалаш.
— Я боюсь.
— Пустое. Я пойду. Идешь?
— Иду. Нет, я лучше спрячу их. Потом приду за ними, как стемнеет.
— Эх!
Корненко вскинул наволочку на плечо и, не глядя на Леньку, двинулся к дому. На шоссе не повстречался ни с кем; задами, мимо старой уборной, скользнул в дачу, по кипарисовой аллее не пошел, а стал пробираться вдоль забора к шалашу, сложенному из кирпичей и веток.