Не понимает. Смеется, рыжие космы на лоб лезут.
Стали мы подлетать к Ходынке.
А на Ходынке черно, бегают люди, толпятся, какие-то белые простыни на земле разостлали. Снизились мы порядочно, стало уж ясно видно, — белые платы расстелили, стоят вокруг, а на простынях лежит что-то круглое. Колесо — не колесо. «Колесо! — понял я, — это мы колесо потеряли нам знать дают»!
Летчик мой ко мне обернулся, белый, как мел, щеки запали, глаза блестят. Усмехнулся эдак и все кружит.
«Фу ты! будет тебе кружить! — думаю, — Боится! Конечно боится». Понял я тут, что дело опасное, что нам без колеса садиться нельзя.
Даже я тогда про холод забыл.
А он все кружит и кружит над Ходынкой. Сколько это мы в воздухе на одном месте топтались?
Только потом он мотор выключил, гул притих, начали мы спускаться.
— Что, — кричит мне, — парнишка, дрейфишь?
А сам уже как будто ничего ему не делается, даже румяным стал.