-- Я сейчас осмотрю твою ногу, -- сказал индеец, вытаскивая томагавк.
-- Это зачем? -- удивился Браун. -- А, ты измерил следы убийцы?
-- Да, -- ответил краснокожий, прикладывая рукоятку томагавка к подошве сапога Брауна. -- Так и есть! -- радостно воскликнул он. -- Твоя подошва на три четверти дюйма длиннее!
-- Но не забудь, Ассовум, -- сказал Браун, -- что во время отъезда на мне были мокасины, а не эти сапоги. Там, на месте убийства, значит, были только следы сапог?
-- Да, да, -- отвечал Ассовум; лоб его наморщился от раздумья, и он некоторое время молча стоял около своего белого друга, что-то соображая.
-- Ну ладно, -- сказал он. -- Теперь тебе пора возвращаться домой. Твой дядя от пережитого волнения захворал. Брату моему нужно поскорее оправдаться от возводимого на него обвинения.
-- Так идем скорее, дорогой Ассовум! -- отозвался Браун.
Индеец молча кивнул и пошел обратно по той же дороге, откуда шел навстречу молодому человеку. Брауну чуть не рысью пришлось ехать, чтобы не отстать от быстро шагавшего Ассовума, который на ходу рассказал своему спутнику все подробности находки и убийства Гитзкота.
Краснокожий сообщил еще, что утром того же дня встретил какого-то всадника на высокой лошади, но не мог разглядеть его лица, скрытого под полями сомбреро.
-- Вероятно, это был один из тех людей, -- сказал Браун, -- разговор которых я слышал в хижине.