Ложась спать, я засыпаю всякий раз с мыслью: днем ближе к свиданью... А оно не подвигается, и время, как носильщик, обремененный излишней тяжестью, кряхтя переступает с ноги на ногу, а путь-то далек! Но лишь бы он не останавливался. Там восточная звезда, там весь обетованная, там моя Наташа. К ней, к ней, и хотя б еще более страданий.
Emilie жму руку. Тебя целую.
Александр.
На обороте: Наташе.
96. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
21--24 февраля 1837 г. Вятка.
21 февраля 1837. Вятка.
Ангел мой! Неделю целую мне что-то нездоровилось, было скучно, очень скучно -- и, знаешь ли, чем я вполовину вылечился, или по крайней мере чем вылечил вполне душу -- твоими письмами. О Наташа, Наташа... ты более, более нежели человек; слово человека не может приносить столько рая, столько счастья; слово уже убитое, на бумаге, -- что же твоя живая речь, речь и взор... И все это мое!
Я с радостью увидел, что я в феврале прошлого года уже писал к тебе о тайне, которая тяготит меня, о пятне, ибо ты спрашиваешь от 1-го марта. Следств<енно>, я недолго скрывал от тебя своего падения; это меня утешило, а я, не помня, горько упрекал себя в скрытности, и к кому же -- к Наташе.
Утро начинается, чист, свеж воздух, алая полоса пророчит что-то на востоке, все уже живо, все готово к чему-то -- но солнца нет. Это твои письмы 1835 года. Наверное можно сказать, что скоро огненное солнце покажется и обольет своими лучами всё; но его еще нет, и потому в иных местах еще темно, шатко -- но с определенным появлением любви твоя душа вдвое развилась и вдвое выросла. Вот доказательства: "Развлеченный