новыми предметами, ты иногда забудешь, что в уголке Москвы живет Наташа"... и далее: "Послушай, если живешь долго в дальней стороне, -- ты переменишься и при свиданье будешь только удивляться прежнему желанию видеться" (мая 28 -- 1835 в Пермь).
Жизнь моя здесь становится с каждым днем несноснее; мало того, что я разорван надвое разлукою с тобою, мало ссылки, мало проклятой истории с М<едведевой>, прибавились еще такие отношения, что или будь честный человек и жди грому на голову, или поддайся самым безнравственным, самым отвратительным делам, самым гнусным унижениям -- а могу ли я это? И при всем том совершенная безгласность. О господи, когда ты изведешь меня из этого города? Досадно, отвратительно...
22.
Сколько ни знай вперед всю гнусность людей, сколько ни будь разочарован, всё же нельзя быть холодным зрителем ябед, клеветы, интриг -- а как надобно быть почти более нежели зрителем, о, тогда лучше еще 1000 верст, лишь бы спокойную жизнь. Ах, как часто я со слезою почти вспоминаю мою лачугу в Крутицах -- там я был счастлив. Вчера, ложась спать, я живо представил себе весь ужас Моего настоящего положения и невольно заключил молитвою -- я редко молюсь; молитва в самом деле требует или детскую душу, или высокую простоту -- но тут я молился от всей души; за что же, за что так тягостен мой крест и так мало сил? Я знаю, какая награда меня ждет -- небесный ангел с небесной любовью, но разве эти частные гадости ведут к тому, чтоб сделать меня чище, лучше? Ко всему прочему еще новый удар Витбергу: у него уже обобрали всё, теперь хотят, так сказать, отнять и самые крохи от куска хлеба, уже исторгнутого из уст. Пришел приказ отобрать разные вещи у него и продать с аукциона. -- И Ты всё это допускаешь. -- Дивен путь провидения.
24 февраля.
И вот действие молитвы -- вчера получил я письма, в которых мне дают более нежели надежды на скорое возвращение. Я ожил! Но погодим еще вполне предаваться радости, -- тогда -- там, склоняя мою голову на твою грудь, когда любовь будет литься эфиром из твоих глаз на мою душу, о, тогда -- тогда я прощу эти черные годы, благословлю их, но еще не теперь. Впрочем, надежды очень велики -- ежели и они лопнут? Что же? Провиденье знает, куда ведет и как. Но снова посылаю молитву к престолу божию, чтоб он окончил мои страдания. -- Весна, весна, все оживает, все живет вдвое, птицы ворочаются.
Природа расковывается -- может, и я вместе с природой раскуюсь и прилечу вместе с птицами -- но не по одной дороге: те летят с юга, а я с северо-востока. Дорога -- колокольчик -- станции, города -- Москва -- ты. Тут все оканчивается, что имеет окончанье; тут начинается бесконечное, святое, небесное.
24 февраля.
Хотел было уже совсем кончить; но нет, жаль с тобой расстаться, еще что-нибудь скажу -- ибо я весел... Ну, как же будет наше свиданье? Тысячу раз в воображении я его представлял с разными переменами, тысячу раз видел во сне... А страшно, сердце бьется при одной мысли, ей-богу, страшно, я боюсь тебя той боязнию, тем страхом, которым трепещет христианин, прикладываясь к потиру, принимая св<ятое> причастие. На бумаге мы сделались храбры. Наташа, мне хочется хохотать, очень хочется, и плакать хочется очень. -- Ну, а ежели это вздор и свиданье далеко-далеко... Это демон какой-то шепчет. Нет, пришло, кажется, время. Милый друг, ангел мой -- может, к Святой я в Москве. Придумай же, как нам увидеться только на одну секунду, только обменять один взор без них, и в этом взоре будет всё: и благодарность за то, что ты спасла меня от меня самого, и любовь, и радость, и не одна моя любовь -- и твоя любовь, и я увижу все это -- и довольно, потом готов рассказывать о Николае Хлыновском княгине Марье Алексеевне, готов слушать, что "этот опыт должен показать мне, как надобно себя вести" -- готов всё, что угодно: советы толстой попадьи, брань Макашиной, лай маленькой собачки -- что, чай, она жива, -- ну та мохнатенькая, на точеных ножках. Offene Tafel, придите все, бросайте в меня грязью, каменьями или, еще хуже, бросайте словами, я буду тих, спокоен, только в задаток тот взор, тот взгляд. -- Много будет неприятностей, ха-ха-ха -- не надобно ехать в Италию, там много комаров, -- все неприятности -- вздор, которые не отнимают клочка сердца и души, они капризны -- склонят голову, потому что унизительнее верх взять, нежели покориться. Они будут вздор требовать -- это-то и хорошо; кабы они дело требовали -- беда бы с ними. -- Вот как я тебе скажу о здешних неприятностях и за что я их нес, тогда дашь другой вес этому слову...
Весть о скором возвращении провела тигровым языком по сердцу, теплая кровь бежит того воспоминания, воспоминания. -- Ну, прощай, может, до свиданья.