Emilie расцелуй.
Александр.
На обороте: Наташе.
97. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
27 февраля -- 3 марта 1837 г. Вятка.
27 февраля 1837. Вятка.
Друг мой! Это чувство страха, о котором я тебе писал в прошлом письме, совершенно мною овладело. Чем ближе подвигается время нашего свидания, тем сильнее оно... В два огромные года тебе был полный досуг идеализировать меня; все, что могло родиться в прелестной фантазии твоей, все было отдано этому существу, половина я и половина мечта твоя -- и вдруг я являюсь; мечта уже не может иметь места, я оттолкну ее, а как должна быть изящна мечта святой, чистой души. И насколько я заменю ее другими достоинствами? Ну, не страшно ли, Наташа? Мне даже страшно увидеться с нашими, с домом, с комнатой -- теперь я чувствую, что я одичал в казармах и в глуши. Сколько опыта горького и свинцового привезу я с собою в эту комнату, на этот диван, где бурно, безотчетно" вольно пенилась моя юность; не юноша склонит на него голову с мечтою несбыточной, но прекрасной -- а человек, утративший половину своих верований, половину доверия к людям. О, как состарилась бы душа моя, ежели б твоя любовь не оживила ее! Ты и еще два, три человека любовью и дружбой выкупили для меня современное человечество; и Руссо не бежал бы в лес от людей, ежели б он имел хоть вполовину столько симпатии, сколько досталось на мой удел. -- Вечная молитва благодарности провидению; я погиб бы без симпатии, и оно послало ангела и людей с душою, чтоб спасти меня.
Но не слишком ли я отдался мечте о возвращении? Не знаю -- или внутренний голос обманывает, или я возвращусь скоро; он не молчит, как прежде, а громко указывает на Весну. -- И неужели, когда я приеду, мы должны будем видаться tirés à quatre épingles[81], в неделю раз? Я думал и не нахожу средства -- какая огромная жертва; но ежели мы принесли обстоятельствам почти 3 года, то будем жертвовать им днями -- а там, почем знать, что и как будет. Перст божий указал тебе на меня, он тебе громко сказал 9 апреля: "Вот он, люби его"... (твое письмо от февр<аля> 1836). Я сначала не вполне понял этот голос, но он громко и звучно повторил мне: "Она одна спасет тебя" -- оставим же ему остальное, главное кончено; мелочи сами расположатся.
Ты, я думаю, досадовала на меня, что долго не получала письма, а письмо пропало здесь в почтовой конторе -- и мне больно это.
3 марта