Прощай, мой ангел, что твое здоровье? На второе утро в Загорье я буду читать тебе мою жизнь -- это решено. Собирайся же туда скорее -- да только прежде портрет. Прощай же.
Твой Александр.
167. Н. А. ЗАХАРЬИНОЙ
20 -- 22 марта 1838 г. Владимир.
20-го марта. Воскресенье. Вечер.
Твое письмо, мой ангел, от 19-го. Прелестная, прелестная! -- Человек с слабой душою испугался бы твоей любви -- я ее принимаю как дар бога, но знаю: мне не могло быть другой любви, могло совсем не быть, но иной -- никак. Я ее беру как законное владенье, мне вольно в ней -- и за это я ценю себя.
Вот как награждает бог тех которые раскрывают душу изящному и безбоязненно пускают в нее сильную мысль и огненное чувство. Не могу выразить тебе, как я доволен тобою, -- да в этом-то и любовь моя! Все мечты мои -- а ты знаешь, какая вереница их была -- все желанья, даже все мысли перенес я в тебя -- и всему простор, как в голубом небе, да, сверх того, еще само небо изящно, прекрасно. Ну не дивная ли, моя святая, мой ангел Наташа. Забудь, что ты Наташа, вообрази себе пламенного юношу, меня, со всеми несбыточными требованиями, словом, меня, перечитай мои письма, вспомни огненный взгляд 3 марта и спроси, какова же должна быть она? -- Так и я расту в своих глазах, когда думаю, что я тот Александр, о котором поет небесная песнь. Скажу откровенно: может, не вовсе по влеченью души я оттолкнул от себя все нечистые страсти -- даже вино, даже мелочи сами в себе не безнравственные, -- я это сделал из того глубокого чувства уважения к Наташе, которое нераздельно с нашей любовью. Все принес я на жертву тебе, потому что мне сладко жертвовать; в этом огне жертвоприношенья все есть: и слава, и страсти, и пороки, и власть, и друзья, и науки, и родительский дом, и все это сгорает одним огнем, в одну струю пламени, все обращается в любовь. Во мне больше земного -- ничего, я буду пьедесталь, на котором поставится ангел, я буду основание, фундамент (а он и должен быть грубее, тверже) храму твоей молитвы. -- Итак, ты с ребячества хотела необыкновенной жизни -- вот она тебе жизнь необыкновенная, лети, белая голубица, преграды не будет и твоему полету, Александр не стянет тебя на землю. В сотый раз повторяю тебе: я не предполагал себе столько счастья! Бог, бог тебя послал мне -- о, наша жизнь тогда должна быть чиста. Да, обречем себя на высокую, христианскую жизнь. С твоею властью надо мной ты можешь это сделать.
Одиночество мое здесь было бы ужасно, ежели б не твоя любовь, это не Вятка, ни одного взгляда, ни одного слова близкого, родного, все это лед, приличие. Но люди мне стали вовсе не нужны. Ведь ты со мною. Я чрезвычайно окреп после 3 марта. -- Ах, чтоб не забыть: в Загорье мы перечитаем наши письма, хоть не все, непременно. Загорье будет высшая эпоха нашей жизни. Все время до того дня я проведу с чрезвычайной чистотой, по всех отношениях: читать -- одних поэтов, писать -- письма или фантазии, как можно меньше видаться с людьми, даже есть как можно меньше -- может, люди очень умные рассмеются, умный человек не значит человек с душою. Может, мы и прежде обнимемся, но мне уж не хочется, да дело сделано, кажется, на Фоминой я буду дни на два в Москве. Ты, я думаю, не надивишься, как? -- тогда узнаешь, секрет, скажу теперь только, что эта мысль совершенно оригинальная и основана на гомеопатии, то
есть тем именно пользоваться, что вредно. Зато эта поездка может оттаять лед на пап<енькином> сердце. -- До завтрего, ангел, покойся с богом. Знаешь ли, одно из самых пламенных желаний моих -- видеть тебя спящую, -- сложив руки, издали стоял бы я долго, долго, лилию бросил бы на твою грудь -- и ушел бы. Одна мечта, огромная, главная совершилась 3 марта, стало, совершатся и другие. Да зачем же я с тобою так рано распростился, жаль и письменно расстаться... Милая, милая! Смерть хочется плакать -- блаженством, восторгом, мечта о тебе спящей опять все взволновала, я закрыл глаза и представил себе -- живо, живо. Да не в комнате, не на постеле, нет, середь цветов, под небом, под деревом. Наташа, безумнее, сильнее тебя никто бы не любил, как твой Александр, -- это не уверенье, а мне сладостно говорить об этом. Вот явная перемена после 3 марта, я делаюсь мягче, нежнее, обрадуется Витберг, часто доставалось мне от него за жесткость -- и все ты, тобою. Да и в самом деле мы исчезнем наконец в одном ангеле.
Кетчера за повесть винить нечего -- я ее отдал Emilie вместе с письмом и с другой статьей. А "Моя жизнь" у Левашовой (слыхала ли об ней -- моя партизанка большая и писала даже ко мне, а отроду не видались; но высокая женщина, я ей подарил "22 октября"). Кланяйся Саше, я знал, что ей значит моя записка. Матвей с уважением кладет в сторону пакеты, на которых надпись твоей рукой, я ему обещал в награду за все показать тебя в Загорье -- итак, там тебя ждет, как испанскую королеву, торжественное besa mano! Это письмо, может, придет не прежде 25 марта -- поздравляю тебя!!