Все испортила переписка, -- какой злой дух подстрекнул меня писать в таких выражениях (что касается существа дела, я заметьте, не беру назад ни одного слова); какой другой дух подстрекнул вас написать ваше второе письмо, и какой злой дух No 3 внушил моей жене столь резкие и холодные ответы? Перед моим приездом сюда я был в состоянии крайнего раздражения, а когда Эмма прорыдала весь вечер (можете говорить что угодно, но такой любви прощают многое), я вознегодовал. Я понимал, как легко было бы вам сохранить в ее душе мир и спокойствие. Вот я и написал вам письмо. Как могли вы сказать, что тут было чье-то воздействие, что это дело ее рук? Это оскорбительное предположение, дорогой Георг, для всех нас. Письмо мое произвело дурное впечатление, а письма моей жены (ни за что не согласился бы признаться в этом даже вам, но говорю потому, что иначе вы никогда не поймете, в чем суть дела, и будете продолжать считать меня предателем, изменником и поклонником Парижа, -- это самое веское свидетельство моей дружбы к вам) вначале носили до некоторой степени тот характер, который мы в шутку называли калигулийским (позже я убедился, что она даже не почувствовала всего зла, которое мне причинила); я был измучен, оскорблен, вне себя от бешенства -- все это отразилось в письмах. Ваше третье письмо положило начало моему выздоровлению. Теперь я чувствую, что ко мне вернулись силы и ясность ума, и я протягиваю вам руку и раскрываю сердце. Не сердитесь на меня, уверяю вас, я много выстрадал за это время. Представьте себе, что я почти не выходил из комнаты и совсем ничего не делал. -- Нет, будущее возвращается нам, -- до сих пор мы принадлежали друг другу gratis[209], теперь же, пройдя через это чистилище, мы узнали, чего мы стоим. -- Когда мы опять увидимся, нужно будет уничтожить даже письма, написанные в это печальное, отравленное время; были минуты, когда я переходил границы дозволенного, пусть будет проклят тот документ, который хранит следы моей слабости. Я сделаю тоже и со 2-м письмом.
Теперь я хочу предложить вам новый план: вместо Швейцарии -- юг Франции, -- я все разузнал -- конечно, на Ги<ерские> острова и т. д. можно поехать. -- Когда дело до этого дойдет, я напишу вам, как и что. Морское побережье, морской климат и никакой Швейцарии -- таково было ваше желание. Напишите мне на сей предмет.
Однако... Межуев, однако надо, надо кончать гражданскую войну с Эммой. -- Напишите ей, что вы хотите побыть некоторое время один, -- словом, напишите все, что хотите. Но, давая мне такие поручения, вы только ухудшаете дело. При всем моем таланте я не могу убедить ее допустить посредника, это ее оскорбляет, унижает, и она совершенно <права>. Черт побери, оставьте же ваше тиранство; а что, в сущности, она сделала? Она говорила в минуты гнева, ну что ж, это нисколько не хуже вашего молчания. Не делайте жизнь еще более тяжелой, она тяжела и per se[210].
Ответьте тотчас же на это письмо, я вам отправлю его 24 числа, оно придет в Цюрих 27-го, а в Берн, если вы будете там, 28-го; 28 + 3 = 31 января.
Эмма хочет написать вам. Не будьте же Каракаллой и, уверяю вас,
Ça ira!
Ça ira!
Здесь царствуют полное разложение, и хаос из хаосов. Почитайте "La Presse", передовицы--и вы сами убедитесь. Прощайте, мой друг, и относитесь скептически ко всему:
...an der Sonne Kl,
...an des Mondes