Eh bien, jamais James Fazy ne pourra obtenir le prénom anglican de "J'aime sans terre". Jetzt kann er 2 m wöchentlich zu den Müttern gehen. -- Evviva! A présent il pourrait bien m'encitoyonner, j'acheterai un mètre de terrain ex-militaire.

Adieu. Tu penses qu'Emma a une volonté de fer... Vous deux vous avez encore des côtés tout à fait enfantins, et l' immaginativa calda... -- j'aime beaucoup Emma, mais je ne me suis pas aperèu d'une volonté de fer. Activité énergique, oui, plus de sens réel que chez toi -- cela peut être encore. -- Pour aller chez B il faut encore, outre tout cela, être moins pénétrable,

ne pas s'abandonner pour un instant etc. Au reste on ne parle plus de l'intention de le livrer à Nicolas.

Recevez l'expression de mes sentiments.

Перевод

10 июля. Ницца.

Ты до такой степени прав в отношении трагической непоследовательности, в которой все мы movemur et sumus[87], и, в частности, до такой степени прав, говоря обо мне, что я и сам написал это в "Эпилоге", которого ты не знаешь и который, еще не выйдя из печати, успел состариться! (Если Колачек хочет, я мог бы его послать ему, но боюсь Гофмана).

"А нам, последним звеньям, связующим два мира и не принадлежащим ни к тому, ни к другому, -- нам нет места за накрытыми столами, мы предоставлены нашим собственным силам. Люди, отрицающие прошедшее, люди, сомневающиеся в будущем, по крайней мере в ближайшем будущем, -- мы не имеем ни угла, ни пристанища, ни дела в современном мире, мы призваны дать свидетельство своей силы и полной своей ненужности. -- Что же делать? -- Идти прочь, покинуть мир и начать новое существование, дать другим пример индивидуальной свободы, отрешившись от интересов мира, идущего к гибели? -- Но готовы ли мы дать его? Свободные в своих убеждениях, свободны ли мы на деле? Не принадлежим ли мы, вопреки нашей воле, к этому ненавистному нам миру и своими пороками, и своими добродетелями, и своими страстями, и своими привычками? Что станем мы делать на девственной земле, мы, которые не можем провести и утра, не проглотив десятка газет. Мы, надо сознаться, плохие Робинзоны". -- Все это давало Бамбергеру право сказать, что "это несерьезно", иными словами, что это силлогизм, а не руководство к действию, мысль, а не решение. Мы попали в положение педерастов -- они испытывают угрызения совести, они чувствуют, что в их поведении есть что-то грязное, но поступают вопреки рассудку (роняя себя, следовательно, в собственных глазах), не будучи в силах устоять перед привычным влечением; для нас же вертепом разврата является политика. Но, черт побери, мы еще не мертвы и не слишком стары, большой шаг в сторону серьезного сделан переменой жизни.

Я кончил первый том Фальмерайера. Я понимаю, что письмо к Маццини должно ему нравиться еще больше, чем письмо к тебе. Он тоже разделяет мысль, что Византия станет центром греко-славянского мира. Но он допускает огромные ошибки: он судит о русском народе по Анатолии и христианам

Византии. Он говорит об отвращении восточных христиан к анализу, к скептицизму, о полной их безгласности. Ничего этого нет в России. Русский человек остается идолопоклонником, остается равнодушным, пока он не цивилизован. Первое, что рушится с цивилизацией, это религия. Русские дворяне -- материалисты, вольтерьянцы. Я готов писать к нему на эту тему. И еще ошибка -- он не считается с переворотом, совершенным Петром Великим. В Москве царизм был действительно византийским: пышность, обличие, апатия, немой абсолютизм, религиозное рвение -- все это пришло из Константинополя. -- Но Петербург послал все это ко всем чертям. Петр Великий, отправлявшийся ночью, в окружении своих министров, мертвецки пьяный, бить в барабан, сзывая по улицам сбор, -- Петр Первый, женатый на ревельской девке, решительно положил конец византийской эпохе. От него ведет начало атеистическая военная империя -- никакой религии, кроме религии государства, все для государства. Николаю очень бы хотелось повернуть вспять, но как быть с дворянством, которое всецело придерживается петровских принципов?