17 мая. Париж.
После недели пытки -- небольшой просвет. Моя жена уже писала тебе, что мы, наконец, кое-что знаем о знаменитой огаревской истории. Они на свободе -- о Натали ничего не пишут. Правительство принесло извинения. Селиванов тоже был арестован и препровожден в Петербург, в крепость, -- и тоже освобожден. Грановский, который нам об этом пишет, говорит, что не может взять в толк, почему был арестован Селиванов, -- а я думаю, что это произошло потому, что он никогда не моется, ну его и наказали во имя омовения тела и чистоты плоти.
Много позднее.
Вот когда, мой друг, и я начинаю изнемогать, это поистине ужасно: здоровье Таты все хуже и хуже. Элиза лежит с кровотечением. Твоя жена должна уехать -- никого, никого. И все, начиная с Рейхеля и кончая Шомб<ургом>, твердят мне: "Уезжайте, уезжайте". Уехать, оставив всех в таком положении! Беременную и больную жену, Тату, притом без служанки. Черт возьми, да не начало ли это конца?
Итак, фатум, фатальность -- слово, лишенное смысла, однако при случае убивающее.
Прощай, дорогой друг, я совершенно не знаю, что буду делать; говорят, будто собираются объявить осадное положение, -- я прошу только о четырех днях спокойствия и мира, не могу же я бросить на произвол семью. А потом, какое мне дело до всей этой политики Франции, будь она проклята? Когда и в чем принимал я участие? А ежели этим каннибалам угодно истребить всех независимых людей, то каким же образом сойти за раба? -- Нет, я останусь каков я есть, останусь человеком независимым, ведь даже отъезд от меня не зависит.
Все это глупо. Но я прекрасно знал, что субъективное желание -- критерий недостаточный для того, чтобы распоряжаться жизнью так полновластно, как то угодно было бы человеку.
Эмме также еще не хотелось уезжать. И всего моего красноречия не хватало, чтобы уговорить ее (это все то же главенствующее над всем юношеское стремление подчинять факты чувствам), она хотела дождаться от тебя писем, денег из Берлина... И вот теперь она весьма прозаическим образом уезжает согласно предписанию. Хорошо, что дело закончено.
Прощай. Мне очень грустно. Никогда еще сразу столько несчастий не обрушивалось на мою голову.
...Погоди немного --