27 мая. Париж.
Приготовьтесь, дорогая Эмма, проклинать, предавать анафеме, отлучать от церкви, заострите ваши стрелы, мечите ваши громы и молнии -- и все это против вашего жалкого друга, против маленького славянского варвара из отеля Мирабо.
Е perche?[52] (Думаю, что вы говорите теперь только по-итальянски).
No 1. Мы едем лишь в субботу 1 июня. -- "I'ho saputo, i disgraziati". No, no, signora, madama, eccelenza, no...[53] вы еще ничего не узнали -- все целиком зависит от No 2.
No 2. Из письма Гассера выясняется, что дело моей матери снова провалилось и что на этот раз возражает министерство иностранных дел. Насколько можно судить, бравые вюртембержцы ничего не сделали. И, значит, noi, miserabile genta[54], продвинулись не более чем на диаметр гомеопатической крупинки
с 29 декабря, когда я имел честь пасть к вашим ногам и принести выражение своей благодарности за коньяк и английский соус.
Что же делать?.. "Quod faciamus nos?", как говорит священник в "Wallensteins Lager". Ах, в этом и вопрос.
Но я боюсь затрагивать его, вы все еще во власти первого порыва гнева, успокойтесь, поглядите на Аду, потом на море (это на худой конец может сойти за каламбур, если перед вами зеркало). Итак, вот мой план. Отвезу Натали под ваше высокое покровительство, попрошу Георга, после поездки на вюртембергский фронт idem[55] приехать и тотчас покину вас, чтобы направиться в Штутгарт и перевернуть небо и землю.
Думаю до отъезда получить от Георга ответ и буду действовать с общего согласия. Что поделаешь, Г<еорг> совершенно прав, когда говорит, что между кубком и устами всегда найдется место для несчастья.
Спасибо за ваше письмо. Übergewicht, Übergewicht...[56] но, во имя всех святых и нескольких грешников (Средиземного моря), зачем вы взяли все это с собой, перевозка гужом не является недавним изобретением, она существует в Париже со времен Цезаря, когда он собирался в поход на Англию.