etc. etc. etc.
и чуть не сгубилъ Бѣлинскаго ядовитымъ обѣдомъ вчесть двухъ пріятныхъ новостей, изъ которыхъ одна непріятность Крылову.
Кавелина цалую, -- а если позволите и васъ, а Сергѣй Ивановича и безъ позволенья. Я здѣсь разсказывалъ къ великой радости французовъ проэктъ о Лунѣ и машинѣ туда ѣздить.
((Получилъ ли Гран[овскій] письмо из Гавра)) Получ[илъ]
Я и къ Кавелину писалъ кажется въ Сентя[брѣ]
Сей часъ читалъ письмо отъ В[асилия] П[етровича] къ Аненкову, подробности о Крыловской исторіи и прочее. Тѣмъ не менѣе прощайте. Скажите что въ Rйvue глупости пишетъ какая то ракалья и дуракъ -- предосадно { Послѣдній абзацъ вписанъ на свободномъ мѣстѣ, рядомъ съ меню обѣда.}.
К письму 78. Весть об удалении Никиты[...] Никитские подробности[...] неприятность Крылову -- одна из стадий т. наз. "Крыіовской истории": жена профессора Московского университета Н. И. Крылова, Любовь Фед., рожд. Корш, в сентябре 1846 г. оставила мужа, вынужденная к этому его жестоким обращением; К. Д. Кавелин (женатый на сестре Л. Ф.), Е. Ф. Корш (ее брат), П. Г. Редкий и T. Н. Грановский подали попечителю университета гр. Строганову заявление об уходе из университета, если Крылов не будет уволен; гр. Строганов вынудил Крылова подать прошение о переводе в Харьков ("удаление Никиты"), но министр гр. Уваров стал на сторону Крылова, и в августе 1848 г. дело кончилось тем, что Крылов остался в университете, Кавелин и Редкин должны были уйти, а Корш потерял пост редактора "Моск. Ведомостей". Крыловская история подробно рассказана Б. Н. Чичериным в его "Воспоминаниях", в. 2, М. 1929. Ср. изд. Лемке, т. IV, стр. 428; "Лит. Наследство", т. 62, М. 1955, стр. 48.
79. Н. А. ГЕРЦЕНЪ -- T. А. ACTPAKOBOЙ.
Парижъ, 1847, Октября 13.
Вчера получила твое письмо моя Таня, люблю я твои письма, такъ сдѣлается тепло и хорошо какъ будто я побывала у тебя въ домѣ, даже всѣ мѣлочи поблѣднѣвшія отъ время такъ снова и выступятъ всѣ. За чѣмъ упрекаешь ты меня Таня, такъ не справедливо, будто я "набросаю нѣсколько фразъ въ отвѣтъ на твое письмо". Фразъ?? Похоже ли это на меня мой другъ, и ты ли говоришь мнѣ это? -- Я утѣшаю себя тѣмъ, что твое одиночество и исключительная жизнь бываютъ иногда причиною недовѣрчивости твоей къ самымъ близкимъ тебѣ людямъ, мнѣ больно это, но увѣрять и доказывать словами я не могу то, что должно пониматся и чувствоватся само собою, а больно за себя, больно и за тебя, потому что тебѣ это недовѣріе должно быть тяжело. Правда, мои письма короче (замѣть впрочемъ, что я чрезвычайно мѣлко пишу), но, Таня, неужели въ длиннотѣ дѣло? Я сообщаю тебѣ самое резкое до насъ касающееся, подробности же -- ихъ такъ много, что не знаешь за что принятся, всего же писать не возможно, да мнѣ кажется это и интересовать не можетъ, да просто и некогда, и нехочется иногда. Описывать Парижъ -- смѣшно, политика -- еще смѣшнѣй. Тебѣ есть о комъ написать мнѣ, ты знаешь какъ я васъ всѣхъ люблю и какъ меня все интересуетъ до васъ касающееся. Таня, тяжело мнѣ было сказать тебѣ еще одинъ резонъ, (поэтому-то я такъ много вздору и наговорила) на иное я неотвѣчаю, чтобъ не разтравлять еще болѣе раны, потому что я чувствую как она больна, не одна слеза твоя не канетъ мимо моего сердца, но мнѣ хочется -- дѣтское желаніе -- чтобъ ты забылась, другимъ занялась -- вотъ по чему я неостанавливалась на горькихъ мѣстахъ твоихъ писемъ и не возвращаю тебя на нихъ, да и мнѣ просто невозможно, грудь лопнетъ анализировать ихъ, я все, все понимаю, всему сочувствую -- за чтожь ты упрекаешь меня? За чѣмъ ты принудила меня написать тебѣ все это? Грустно. Въстарину бывали и у меня такого рода сомнѣнія, и меня мучили и терзали разныя страшныя, чудовищные фантомы, ты я думаю понимаешь, но съ нѣкоторого время я какъ будто выплыла на всѣхъ парусахъ при благопріятномъ вѣтрѣ въ океанъ -- жизнь полна, спокойна, я чувствую въ себѣ твердость, не юношеское донкишотство ((силу)) не безпокойную силу, тѣшащююся, ищющую борьбы -- но силу, готовую на борьбу и спокойно ожидающую; что-то свѣтлое, полное довѣрія обнимаетъ душу -- я такъ хорошо люблю моихъ друзей и мнѣ такъ хорошо отъ этаго, я чувствую себя свободной болѣе чѣмъ когда нибудь во всѣхъ моихъ отношеніяхъ ко всѣмъ; съ одной стороны я думаю лѣто, съ другой -- путешествіе такъ благотворно дѣйствуетъ на меня. Моя страстная, неумѣренная потребность и способность любить, которая мнѣ столько принесла страданій (ты иное знаешь) отъ лѣтъ или отъ чего другаго измѣнила болезненный, судорожной характеръ свой, и съ тою же силой, съ тою же энергіей, но съ большимъ довѣріемъ, стало съ большимъ спокойствіемъ влечетъ и привязываетъ меня къ людямъ. Кажется все выпито до дна, а все льется черезъ край! О, за чѣмъ я не могу подѣлится съ тобою, -- за чѣмъ жизнь такъ не ровно дѣлится наконецъ за чѣмъ ты не берешь сама! -- Не разсердись на меня за послѣднѣе, да, Таня, я отъ души, невольно сказала это, вѣдь и отъ насъ зависитъ многое, жизнь не исчерпаемый источникъ, лишь бы приходили черпать. И -- можетъ ты не согласишся со мною, можетъ я ошибаюсь, но таково мое убѣжденье. -- Я иногда пугаюсь своего щастія, своего спокойствія, не эгоизмъ ли? .... Можетъ. Но чѣмъ сильнѣе это спокойствіе, тѣмъ громче въ душѣ отдается каждый грустный звукъ, тѣмъ болѣе страданія другаго становятся моими собственными. Никогда Таня, небыла я такъ щастлива, ни когда любовь не достигала такой полноты, все примѣшивалась ячность.