1840 СПбургъ
А и Тальони не дурна. Сегодня наша горничная просилась въ Театръ смотреть Тальёнову и говоритъ что готовютъ еще новую, Рускую Тальенову.
К письму 31. Из названных Герценом четырех картин две -- Мадонна Рафаэля и Блудный сын Сальватора Роза -- находятся и по сен день в Эрмитаже (см. "Musée national de l'Ermitage; petit guide", Moscou, 1955, стр. 70, 74; cp. рис. 45). Мадонна Рафаэля -- это т. наз. "Св. Семейство с безбородым Иосифом", не Мадонна д'Альба, проданная Советским правителством в числе 3 картин Рафаэля (и многих других) за границу; эти картины находятся ныне в Национальной галлерее в Вашингтоне; в Эрмитаже осталось только два Рафаэля: "Св. Семейство" и небольшая "Мадонна Конестабиле". Мадонна Тициана -- либо "Богоматерь с Младенцем" (No 93 по "Каталогу картин Имп. Эрмитажа", изд. 1863 г.), либо "Богоматерь с Младенцем и Св. Иоанном"; последняя картина, лишь приписываемая Тициану, была в 1929 г. продана с аукциона в Берлине (см. аукционный каталог 2013 фирмы Rudolph Lepke, стр. 37, No 89). Теперешнее местонахождение картины No 93, равно как Мученика Мурильо (вероятно "Смерть Петра-доминиканца", No 374 по каталогу 1863 г.) установить не удалось. Перед революцией в Эрмитаже было 12 полотен Тициана и 20 -- Мурильо.
32. Н. А. ГЕРЦЕНЪ -- Т. А. АСТРАКОВОЙ
1 Ноября 1840. С. Петербургъ
Нельзя ли и на твоихъ письмахъ ставить число? -- Здравствуй моя милая Таня! Боже мой, я воображаю какъ ты бранишь меня что я такъ давно не писала къ тебѣ, да я и сама браню себя, но [не] все моя вина въ этомъ, хотя и есть отчасти. Видишь ли, то Саша былъ болѣнъ, то няня занемогла, у него каждые зубы сопровождаются самыми болѣзненными припадками, и ты себѣ не можешь представить мой другъ что это за время для насъ, -- все меркнетъ, забываешь и щастье свое, это нехорошо, непростительно, но чтоже дѣлать, подлѣ насъ нѣтъ души близкой, родной, которая бы утѣшила, подкрѣпила насъ, и всё или сторонній холодъ убивающій послѣднія силы или мы своими страданіями разтравляемъ болѣе другъ другу душу. Вообще всё послѣднее время я не довольна собою. Ты хочешь знать всѣ подробности обо мнѣ -- изволь ихъ: Саша сдѣлался очень болѣнъ и няня его ютъ слабости и капризовъ также занемогла, я изтощилась совсѣмъ и осталась одна ухаживать за Сашей, онъ не идетъ съ моихъ рукъ, а мнѣ запрещаютъ его брать... представь весь ужасъ моего положенія, бѣдный Александръ страдаетъ жестоко глядя на все это, а какъ ему помочь, Саша какъ только отдамъ его съ рукъ -- ноетъ и кричитъ: мама -- это день и ночь, я беру его и боюсь сдѣлать вредъ не себѣ... Это ужасно, ужасно и ни кого близкаго третьяго лица -- но слава Богу, все это прошло давно, Саша не слабъ здаровьемъ, а зубы у него тяжело рѣжутся, жизнь наша опять течетъ и ясно и свѣтло и полно. Да, да Таня, мы щастливы съ тобою, насъ Богъ благословилъ, и все наше щастье въ любви, если бы её не было у насъ, что были бы мы?..... Какъ жалки эти эгоистическія души, какая страдальческая жизнь, сухая, пошлая, пустая, тогда какъ любовь наполняетъ каждую минуту, освящаетъ каждое дѣйствіе. Но еще тебѣ не все дано, чаша твоей жизни не такъ полна Таня, ты не знаешь чувства Матери, оно также безпредѣльно, свято и сильно какъ любовь, оно уничтожаетъ послѣднѣй остатокъ себялюбія, я исчезаетъ вовсе, стирается, и ты щастлива, твоя жизнь съ уничтожениемъ тебя разширяется, дѣлается полнѣе. О, благословенъ, благословенъ Господь!! -- --
Съ наступленіемъ осени я забыла что мы живемъ въ Петербургѣ, забыла и всѣ прелести Петербургскія, всё какъ будто сниклось во мнѣ, сидимъ все дома, Александръ много работаетъ (разумѣется не по службѣ); я всё съ Сашей, няни у него нѣтъ и я не спѣшу, пока я въ силахъ, нанять её, въ тысячу разъ лехче и пріятнѣе всё сделать самой нежели достигать безпрерывными прозьбами до того чтобъ это сдѣлалось за деньги. О, ужасно принимать такія услуги, еслибъ можно было обойтится без нихъ! Какъ Саша милъ -- ты не можешь представить себѣ, говоритъ рѣшительно всё и очень чисто, начинаетъ ходить, и что за рѣзвый, за умный мальчишка; что меня въ немъ восхищаетъ болѣе всего -- это то что онъ портретъ Александра и лицомъ и нравомъ и всемъ; ахъ, Таня, какъ мило онъ болтаетъ, какое наслажденье видѣть развитіе его -- всё это ты не испытала, но все поймешь твоей прекрасной, раскрытой душой. Пока прощай.
Да, о Петербургѣ; что за жалкой, что за печальной городъ когда солнце не грѣетъ и не освѣщаетъ его, вѣчно сѣрое небо, сыро такъ, мрачно, фу -- выйдти не хочется, мы бываемъ только иногда въ Театрѣ, пройдемся по Невскому проспекту и только. 22е было мое рожденье; необыкновенно пріятно провела я этотъ день, Александръ былъ такъ веселъ; Шушка, только я проснулась, явился ко мнѣ и цалуя руку сказал "поздравляю" стороннихъ было мало, это хорошо, дай Богъ чтобъ жизнь наша неопошлилась. Здѣсь теперь Витбергъ со всемъ семѣйствомъ; что за дивный человѣкъ, только мы рѣдко видимся, ужасно далеко живетъ, еще мы знакомы съ Носковыми, милое, доброе, радушное семѣйство. --
Ну можетъ быть вы увидите скоро Александра, ужь не дай Богъ какъ мнѣ это горько и вздумать что онъ уѣдетъ, особенно теперь, но может быть ему и нашимъ хочется. Такая тоска безъ него, дѣлаешся ненадобна ни на что, но я постараюсь быть умнѣе. Пиши мнѣ милая Таня, ей Богу я люблю тебя, люблю твои письма, такая ты душка, право! Ну обнимемся же. Саша цалуетъ тебя, я бы желала чтобъ ты его видѣла, шалитъ это правда, боюсь оковывать очень словами, невышло бы изуродованное что, и иногда досадно, а при всѣхъ шалостяхъ милъ чрезвычайно. Что ты подѣлываешь, напиши голубчикъ поскорѣе и побольше. Жму руку твоему Николаю, экой какой онъ лѣнивый, и строчьку ужь не напишетъ, такъ Богъ же съ нимъ и съ тобою. Прощай, твоя Наташа.
[Приписка А. И. Герцена:]