Но такъ неясно и глухо говорилъ дядя Максимъ, что нельзя было догадаться, въ чемъ именно дѣло.
И больше ничего онъ не сказалъ, точно почувствовалъ за дверью столовой Глафиру Антоновну и спохватился.
И снова раздался звукъ колокола, протяжный, зовущій, влекущій къ себѣ, точно приглашая сосредоточиться на своемъ призывѣ подумать и вникнуть во что то важное, очень, очень важное.
Въ столовую вошли Степанъ Степановичъ и дядя Максимъ и какъ-то стали бокомъ къ Глафирѣ Антоновны и совсѣмъ какъ будто не хотѣли глядѣть на нее.
-- А относительно Вердена,-- началъ, какъ бы считая это чрезвычайно важной вещью. Степанъ Степановичъ,-- я убѣжденъ, что онъ не сдастся.
И замолчалъ сразу.
И казалось такъ, что ему самому неловко, что онъ сталъ говорить о Верденѣ и что дѣло совсѣмъ не въ Верденѣ.
-- Ты, Глафира, вѣроятно, пойдешь въ церковь. Пойди въ церковь,-- сказалъ дядя Максимъ.
-- Да, я пойду въ церковь,-- отвѣтила Глафира Антоновна и, промолчавъ, добавила, обращаясь къ Степану Степановичу:
-- Понимаете ли сегодня три недѣли, три недѣли, какъ нѣтъ письма отъ Коли.