Но образ Танталова мира -- непринятая жертва. Из этого мира, над которым нависло проклятие свободы -- необходимости, нет пути жертве и нет к нему доступа благодати. Вечно восходит Тантал к богам на Сипил гору с любимым сыном -- жертвой на руках. Вечно нисходит он, потироносец, с сафирной обетованной чашей.
Прозрачный мир, блаженный мир, бессмертный мир,
несу тебе я в чаше светлой верный дар, --
омытый мир! мир искупленный! мир богов!
Темный дол должен приобщиться жертве, испить бессмертие. Но сын Тантала, завистливый, смертный сын, разбивает, расплескивает чашу, и амбросия, рассыпавшись жемчужинами, не орошает "жертвой горней" страдальную землю, а возвращается в свое лоно, унесенная горлицами. Таинство не совершилось -- жертва не принята. Вечное восхождение Тантала, вечное нисхождение его -- в этом все действо трагедии, "страсти" ее. И в бесконечности миров его судьбе вторит двойник его Сизиф, вотще катящий камень в гору и горящий Иксион, распинаемый на огненном колесе. Дробится, и лучится, и отражается лик Тантала, как солнце, ставшее над миром.
Лишь один мимолетный образ трагедии не вмещается в грани солнечного мифа, мифа вечного восхода и вечного заката.
На черных крылах своих облако медленно возносит к небу из глубокой долины прекрасного отрока -- Ганимеда, избранника и жертву богов15. Это греза. Мир Тантала не знает грез. Отрок, не размыкая сомкнутых глаз, проносится мимо... Чуждый русской поэзии дифирамбический размер словно несет в себе тайну. Все неведомое Танталу: и страх, и тоска не родимому долу, и стремление к единому -- звучит в молитвенно-сладостном гимне отрока:
Где я? где мы?
Солнцеокий,
Тихокрылый!