Античная муза, представшая перед Фетом "богиней гордою в расшитой епанче"13, вдохновляла поэта в его творчестве над родной речью. "Звучный без созвучий", мощный и вместе с тем затейливый язык "Тантала" непривычному слуху кажется порой тяжелым и мозаичным, ибо в нем пластичность эллинской речи сочеталась со строгой уставностью старославянских форм. Местами он достигает несравненной красоты и силы. Таковы песнопения хора. Как светлые вереницы звезд движутся девы хора, то вещающие мудрость долинного люда, то ликующие с богами и безвольным всплеском досягающие того самого неба, которое "похоронной лазурью" стоит над Танталом. Этот хор не судия, не "идеальный зритель", даже не вакхический исступленный сонм -- ни одна из эстетических теорий не покрывает его многоликости. Это сама зыбкая изменчивая стихия жизни, в которой кристаллизуется судьба трагического героя.
Смысл античной трагедии, как неопровержимо доказано исследованиями Вяч. Иванова, в таинстве жертвы, причем жрец и жертва лишь изменчивые образы единой судьбы, маски мирового страдания14.
Своей багряницей
одел ты дочь,
дщерь отчую -- Жертву-царицу!
Хор дивными страшными строфами славит Царицу-Жертву, единственный женский лик трагедии.
"Красная жертва -- образ мира".
Все в мире совершается для нее, все -- ею.
С Небом влюбленным, о девы, соприкоснулась
Земля в жертве тайной!..