Часто, слишком часто Тантал величает мгновение, красуется своим счастьем, пышно поет "славу свершения" -- но его богатство не пьянит, не играет, не пенится --
...и тяжко золото, и тускло каменье...
Кажущийся холодным и далеким глас Тантала остается невнятен, пока не сойдешь с античного просцениума радужными тропами в лирическую поэзию Вяч. Иванова, где таятся самые пламенные, из живой души исторгнутые образы избытка, дерзновения, полуденности... Тут воистину нет меры богатству и щедрости. В трагедии же все эти мотивы лишь дальние бледные отображения: присутствие метафизической тайны рока отнимает у всех этих начал их собственное, самостоятельное значение, все они лишь внешние личины для несказанной, незримой обреченности. Как уловить поэту в свою сеть ту, которую греки нарекли πεπρωμένον как явить незримое? Еще живой среди живых, еще венчанный, царь Тантал уж объят Адрастеей, и, живописуя его судьбу, поэт должен изобразить неизбежное.
И в античном мифе богатство Тантала, пышность его престола были более всего символом его богоборчества. Древнейший величавый миф повествует о мощном царе, дерзнувшем равняться с богами и понесшим в Тартаре столь же гордую кару: вечно угрожая падением, нависла над головой его каменная глыба, венцом тяжким венчая царственное чело его. Да и как могло быть иначе? Великому -- великое... Другой пересказ мифа отразил в себе позднейшее, этическое течение греческой мысли, которое, убоясь соблазна, создало известную дидактическую басню -- "муки Тантала" -- влага, отливающая от уст жаждущего, плод, не дающийся протянутой руке и вечно дразнящий золотым янтарем... Это казалось поучительным возмездием за беспримерную дерзость его. Поэт не отбросил наивный образ, но перенес его из грядущего в земной удел Тантала и мощным поворотом зеркала на миг отпечатлел в нем весь миф. Муки неутолимости -- тут уже не возмездие за земное богатство, а лишь новый образ его. Тайна ночи на высотах Танталова престола, престола Воли, облекается в парчу избытка, и "мирные души" хора славят его; -- но вот покров Майи на миг прорывается, и в устрашенных душах тайна Тантала преломляется в муки вечной жажды. Так, в метафизической основе своей голод Бротеаса и избыток Тантала -- едины.
У Тантала, этого последнего индивидуалиста, нет неизменного облика -- он и пресыщен и жаждет, он и избыточен и нищ, и дерзновенен и покорствует. Мистическая тайна его не терпит граней личности. Как пламя колеблется его зыбкий образ...
Но поэт оковал его, наложил на него старинную тяжелую оправу -- речение Адрастеи: "Учись не мнить безмерной человека мощь". Слова эти, как темный глагол Судьбы, благоговейно повторяются и Танталом, и хором так часто, что кажется, не в них ли искать смысла трагедии? Но это -- лишь темные письмена, начертанные на золотом талисмане, который Тантал вынес из пещеры, куда ходил вопрошать Адрастею, талисман его "обреченности". Так поэты иногда укрывают самую темную весть под рациональной сентенцией. Так же обманчиво -- рассудочно звучит лейтмотив самого знойного ассирийского дифирамба Ницше:
Vergiss nicht Mensch, den Wollust ausgelegt:
Du bist der Stein, die Wiiste, bist der Tod...11
Греческая поэзия богата изречениями такой застывшей мудрости, и, введя ее в свою трагедию, Вячеслав Иванов возвратил античную родину слишком близко заглянувшему в наш век Танталу.
Античная форма трагедии с ее прекрасными действенными хорами, разделенными на строфы и антистрофы, -- весь богослужебный медлительный строй ее так глубоко слит с сокровенным замыслом поэта, что критика не может и не должна отделять в ней форму от содержания. Если в "Тантале" и чувствуется эрудиция ученого филолога, то все же все знания автора, все сокровища древней поэзии забыты где-то глубоко под этим, снова вольно и неизбежно рожденным воплощением рока. Нельзя смешивать трагедию Вяч. Иванова с многочисленными в наше время попытками реставрировать античный театр {Hoffmansthal, Jean Moréas и др. Признавая всю важность вопроса о театре будущего, я, однако, не рассматриваю роли "Тантала" в развитии его, так как это потребовало бы целого специального исследования.}. Одни из этих попыток заимствуют лишь античную форму, -- другие облекают древние чувствования в современную нервную речь (напр., "Электра" Гофмансталя12). Тема "Тантала" -- богоборство, обожествление свободного "я" -- величайшая, быть может, единственная тема человечества; она является здесь под новым, небывалом аспектом "безвольности" богоборства и неизбежности его. И эта-то "неизбежность" дерзающей воли, это последнее прозрение нашей мысли роднит носителя ее с Грецией, явившей тайну неизбежного, тайну рока.