И его стережет смерть, как Адрастея -- Тантала. Но незванная грозящая ночь не наливает ему мир закатным пурпуром и яхонтом, а обращает его в призрак, в марево. Все, чего он коснется, в руке его рассыпается прахом и тленом. Красотой не нашего века, а века древнего, пещерного веет от повести его о том, как он гнался за косматой медведицей, всю ночь водившей его по кручам и оказавшейся мороком. Жестоко обманчивые призраки нарастают вокруг него. Но зато ему дана Мечта, неведомая Танталу:
Бессмертным стать!.. О, это будет -- возлюбить!
Все возлюбить, и всю любовь в груди вместить
и все простить! О, это будет -- мать лобзать,
святую Землю, и наречь ее своей
и ей сказать: "Не пасынок отныне я,
и не наемник -- твой я сын и твой я свет!"
Бессмертным стать, стать богоравным: гордый сон!
Бессмертие -- "сафирная чаша", налитая амбросией -- сердце трагедии, тот завороженный клад, вокруг которого и вожделея, и не дерзая ходят смертные. Но Тантала не искушает клад, ему одному дающийся, -- он отвергает его. В отличие от прежних индивидуалистов, ему не дано мечтать, желать, он не знает Sehnsucht, той Sehnsucht10, что составляет душу Фауста. И нам знакомы родственные настроения, -- не потому, чтоб мы были всесильны, а потому, что тесна область "невозможного" -- желанного.
Все, все -- мое! Всю вечность каждый миг вместил. Один мой миг объемлет все бессмертие. Не знаю смерти я: и что бессмертие -- не знаю...