— Да она меня за это со свету Божьего сживет, в могилу живую закопает. Раз уж, махонькой ты был, вышло это дело перед графом наружу, досталось ей от него, а теперь она с ним уж сколько лет опять скрывать стали…
— Клянусь Богом, никто не узнает того, что ты мне скажешь! — сказал ей торжественно Шумский.
— Быть так, потешить тебя! Твой-то родной отец, Иван Васильевич — покойный мой сожитель.
— Ках так? — вскочил с дивана Михаил Андреевич и быстро подошел к стоявшей перед ним Лукьяновне.
— Э… коли говорить, так видно надо все говорить, — сказала она, махнув рукою. — Годов это куда уж более двадцати схоронила я моего покойничка Ивана Васильевича и осталась после него тяжелою. Прихожу я к Настасье Федоровне, я-таки частенько к ней хаживала: бывало, песни попоешь и сказочку ей расскажешь, да и выпьешь с ней за компанию, и всегда хорошее вино пьешь, шампанское называют. Весело время проводили, особенно когда графа дома не было. Вот таким манером, раз сижу я у ней, а она и говорит:
— Авдотья, ты, кажется, в тягости?
— Точно так, сударыня, Настасья Федоровна, — отвечала я.
— Счастливая! — сказала она и вздохнула.
— Уж какое мое счастье! Осталась сиротой, куда мне с ребенком-то деваться? — заметила я.
— Отдай мне твоего ребенка, когда родишь, если будет мальчик.