-- Караша публикум: не публикум, а свинство! рхусское!..
-- Ну и что же ви, отчего же ви в наша Рхассия? -- раздалось откуда-то снизу.
Это еврей бундист-срциалист пререкался с евреем не бундистом, но социалистом".
В эпоху, описываемую в "Петербурге", многие легко возбудимые писатели, в том числе Андрей Белый, примкнули к самым левым течениям политической мысли. В их числе был Андрей Белый. "Прущие субъекты" отнеслись к писателям этим с недоверием. Это недоверие относилось к Минскому, к Белому и к тому же Розанову. Упомянутый фрагмент романа, в котором на протяжении одной страницы дан итог народному движению как нелепому собранию, объединившему в одной "прущей" толпе барышень, гимназистов, евреев, ненавидящих Россию или снисходительно ею верховодящих, пьяных рабочих, "представителей лумпен-пролетариата" и шестидесятипятилетних земских деятельниц, повторяющих шаблон "полезного, доброго, вечного", -- этот фрагмент бесспорно весьма убедительно доказывает, что недоверие "прущих субъектов" к легко возбудимым писателям не было только "ошибкой" 1905 года.
Если в обличительной части, если в психологических описаниях "Петербург" несет на себе печать Розанова, то в изображении общего фона, местного колорита "Петербургщины" Андрей Белый следует Мережковскому, в частности излюбленному этим писателем приему констрастующих сопоставлений сегодняшнего с историческим, предсказания с фактом, религиозной тревоги с будничным слухом.
В этом отношении особенно убедителен отрывок "Степка" во второй главе. Вот конец его:
"-- От табаку да от водки все и пошло; знаю то, и кто спаивает: японец!
-- А откуда ты знаешь?
-- Про водку? Перво сам граф Лев Николаевич Толстой -- книжечку его "Первый винокур" изволили читывать? -- ефто самое говорит; да еще говорят те вон самые люди, под Питербурхом.
-- А про японца откуда ты знаешь?