Архангельский мужик, превратившийся в манерного академика, начинатель новой литературы -- слагал в классических одах петербургские сказания... И -- как подхватил их Пушкин! Как пророчески неразъединимы: Петр, Ломоносов, Пушкин!
Невидимый град Китеж воплощается в петербургских былинах Ломоносова (или во что бы то ни стало -- называть их одами?). Москва дождалась исполнения своих судеб не в очаровании киевского солнечного княжества и не в патриархально-жестокой идиллии Домостроя1, но в нежданно исполнившемся смутном сне о прозрачном городе, поднявшемся из воды. И к нему-то, а не к самой Москве относилось заклинание: четвертому не быти!
С какой "исступленной", с какой -- неистовой страстностью тянулись к Петербургу Гоголь, Достоевский, Некрасов!
Как первобытные восторги, звучат петербургские былины Ломоносова, но уже как встревоженные прорицания -- и петербургская эротика и апофеозы Пушкина ("Люблю тебя, Петра творенье, люблю твой строгий, стройный вид... люблю... Краса и диво... Красуйся... и стой неколебимо, как Россия!.. На высоте, над самой бездной -- Россию вздернул на дыбы!").
В этой встревоженности -- уже есть доля исступления Достоевского, Гоголя, Некрасова.
И больше всего -- Достоевского! которого, кажется, и не было бы, если бы Московская Русь не стала Петербургской Россией. Так же, как и Пушкина.
Остался бы "Дневник писателя" с царьградскими буффонадами2, и не было бы глубокомысленного бреда Раскольникова, Мышкина, Ставрогина, Долгорукова.
Не было бы Пушкина.
Восторженность Ломоносова -- радость первого увидавшего -- подымающийся из мутных морских вод -- прозрачный3 город.
Встревоженность Пушкина преображалась счастьем первой любви.